Вехи. Три десятилетия в зеркале венгерской литературы - Аттила Йожеф

больше полтысячи, среди которых находились, вернее их возглавляли, двадцать с лишним человек в красноармейской форме, но с красно-бело-зеленой кокардой на шапках. Еще двести с лишним бойцов этого войска-спасителя было в форме гонведов. Да они и были гонведы. Еще несколько больше было бойцов в крестьянской одежде. То были украинские, венгерские, словацкие, еврейские и румынские лесорубы, крестьяне, фабричные рабочие. Среди них были и женщины. И дети.

Командовал всеми широкоплечий, коренастый человек в красноармейской форме, с красно-бело-зеленой кокардой на шапке.

— Кто из вас Драваи? — спросил он, когда повстречались оба отряда.

— Я!

— Меня зовут Дюла Пастор, я командир партизанского отряда имени Ракоци. Бежите с фронта?

— Мы отказались служить немцам и господам. Хотим бороться за самих себя!

— По чьему приказу двинулись сюда?

Драваи на мгновение задумался. Потом тихо, почти стыдливо ответил:

— Как бы это сказать… По совести!.. Ведь мы мадьяры!

Он помолчал. Потом вдруг громко, обращаясь ко все больше сгущающейся вокруг него толпы, и к хмурому, заметно темневшему небу, и к постепенно исчезавшей в сизой дымке, похожей на орлиное гнездо крепости, воскликнул:

— Я коммунист! Член Венгерской коммунистической партии!

Драваи и Пастор обнялись. Впервые с детских лет глаза Драваи увлажнились слезой.

— О вашем приближении сообщило немецкое радио, — стал рассказывать Пастор, когда, взяв Драваи под руку, они медленно направились в сторону Мукачевской крепости. — Оно предупреждало об этом каждого вооруженного нациста, приказывая уничтожить вас до последнего человека, убить, расстрелять, повесить.«Этим людям нет пощады!» — такими словами кончался приказ. Мы должны крепко запомнить эти слова, товарищ, и никогда их не забывать: «Нет пощады!»

Оба отряда объединились.

Многие сотни бойцов с радостными слезами праздновали свою победу.

Около полудня издалека с юга ветер донес гул орудий.

— Это русские пушки, — сказал Пастор, обращаясь к Драваи. — Советские войска наступают на Берегово со стороны Кирайхазы, Надьсёлёша и Тисауйлака.

— Откуда ты узнал мое имя? — спросил его вдруг Драваи.

— Мы отбили у немцев одного из тех дозорных, которых ты послал в разведку.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Почти одновременно с отрядом Драваи устремились домой, в Венгрию, еще три венгерских батальона и две отдельные роты; они без приказа и без командиров ушли самовольно с Карпат по направлению к Венгрии. Двинувшиеся на обретение родины венгерские части не знали друг о друге. Все они действовали на свой страх и риск, у каждой части была своя история. И каждая из них вписала славную страницу в историю венгерского народа.

Перевод А. Гершковича.

Антал Гидаш

САД МОЕЙ ТЕТУШКИ

1

Былое! В памяти моей

оно опять затрепетало.

Я чувствую на языке

вкус этой берзенцеи старой,

бестерцкой сливы прежних дней,

чей ароматный нежный плод

от косточки сам отстает,

когда вы в рот

его берете.

Эта слива

стояла в саду моей тети.

Вот это сад был!

Средь ветвей

воистину, как Млечный путь,

плоды блистали, наполняя

зеленолиственное небо

над садом тетушки моей.

Я вспоминаю

груши, сливы, и яблоки, и абрикосы,

чуть не кричащие с небес:

«Когда ж до нас ты доберешься?»

Была там яблоня!

Навес

ветвей своих она все шире

раскидывала что ни год,

приглядываясь, наблюдая,

как жизнь идет

в подлунном мире.

Та яблоня немолодая

строга была;

когда ловила

на шалости своих ребят,

то лишних слов не говорила:

шлеп —

пусть с ветвей они летят!

Подальше

хлопотливый персик

сооружал для малышей

качающиеся колыбели

из зелени листвы своей.

Глядишь, какой-нибудь проказник,

устав резвиться с ветерком,

уснул, ни дать, ни взять младенец,

сыт, румян, кровь с молоком.

Ревнивой груши холодок

мне приказал остановиться.

Как величавое крыло

какой-то исполинской птицы,

покрыли ветви тяжело

мою протянутую руку,

и понял я, что это значит:

почти мне виделось, как прячет

мамаша-груша средь ветвей

своих подростков-дочерей.

Я все-таки листву раздвинул.

Сладчайший,

с кожицей тончайшей,

прекраснейший искал я плод,

слюну глотая, чуть дыша.

И вот

нашел я.

— Хороша!

И нежно, точно за косичку,

я взял ее за стебелек,

сорвал ее и на тропинку

от груши прочь ее повлек,

и девичье ее блистало

чело от солнечных лучей.

Я надкусил ее,

и стала

она моей!

Затем…

как сказано в писанье,

покаялся я небесам

в своих грехах, потупив взоры.

А сам вернулся к верной сливе,

которая меня ждала.

И вместе с телом утомленным

душа под сливой прилегла.

На миг

я сбросил все подпруги.

Мы были вместе.

На закат

шло солнце, озаряя сад.

И ночь стояла на пороге,

и ветви надо мною гнулись,

и сливинки в преддверье ночи

смотрели на меня нахмурясь,

как девичьи обиженные очи.

Я помню:

меж листвы зеленой

плыл Млечный путь плодов над бездной,

и будто в небесах ветвей

качались яблоки и сливы

в саду у тетушки моей,

мерцая наподобье звезд

в вечерней синеве небесной,

и веток шелестели крылья.

И молча я до темноты

лежал, и лучезарны были

о будущем мои мечты.

*

Здесь тетушку мою убили,

убили здесь, у дверцы сада.

(Мне говорят: «Забыть бы надо!

Все это в прошлом! Не тужи».

Нет! Этому не позабыться.

Ведь вы-то, господа убийцы,

и ныне точите ножи!)

От гусениц фашистских танков

погиб сад тетушки моей,

стонали яблони и груши,

был хруст ветвей, как треск костей.

*

Сама