Таверна трех обезьян - Хуан Бас

Суббота: Сан-Себастьян – Бильбао

Мне всегда безумно нравилось ездить на поезде. Это, конечно, преувеличение, но я счел уместным начать с оптимистической ноты путевые заметки, в которых, не претендуя на литературное совершенство, намерен правдиво описать все происшествия и впечатления за восемь дней путешествия по верхней Кантабрии – это камешек в твой огород, Пачо Мурга, в дневниках больше всего ценится искренность.

О Транскантабрийской железной дороге мне рассказал мой друг Начо Тотела в ту ночь, когда мы случайно встретились у игровых автоматов в нашем любимом кегельбане; мы дожидались, когда пробьет двенадцать, и наступит новый день, и можно будет вернуться, чтобы сорвать куш в пятьдесят тысяч. Он объяснил, что есть один роскошный поезд, который следует маршрутом Сан-Себастьян – Санттьяго-де-Компостела.

Воскресенье: Бильбао – Сантандер

Пресловутый поезд тащился со скоростью не более пятидесяти километров в час, якобы для того, чтобы мы могли в свое удовольствие и с комфортом наслаждаться прекрасными видами, что на деле обернулось тоской смертной.

В Ларедо сделали остановку, чтобы поплавать и понырять. В воскресный день, в августе? На берегу, полном всякого сброда? Ни за что. Я предпочел прогуляться с Мило и выпить аперитив на террасе «Чалоты» – самого приличного кафе в этом городишке, облюбованного курортниками средней руки.

Устроившись на деревянной скамеечке, ближайшей к столикам, я записал свои наблюдения в красивую тетрадь, сшитую из миллиметровой бумаги, с титульной надписью на обложке «Царствование Оддоакра»; этому предшествовала неприятная стычка с официантом, который к своему великому несчастью был живым олицетворением Роуэна Аткинсона. Я воздержался от демонстрации моего бесспорного социального и культурного превосходства над этим тупицей. Уклонившись от обмена мнениями относительно естественного права Мило находиться на террасе, я предпочел расположиться в уединенном уголке с бокалом «кампари» и пакетиком изрядно пересоленных картофельных чипсов.

Обедали в Сантонье, куда нас привезли из Ларедо, на неуютном суденышке, весьма напоминавшем баржу. Бедный Мило ужасно страдал от качки и был несносен. Закусывали в «Яслях Паулино», ресторане на рейде, мгновенно занесенном в мой черный список: зал был оборудован на открытом воздухе, где роились полчища назойливых мух размером с «Б-52», над столами стлался смрадный чад пережаренной пищи, и подавали закаменевшую паэлью с резиновыми креветками.

Наша экскурсионная группа в полном составе насчитывала тридцать человек. Нас в казарменной манере рассадили за столики на четверых. Я намеревался присоединиться к кому-нибудь из будущих партнеров по покеру, но мне вежливо сообщили, что свободные места зарезервированы для других сотрапезников, которые, как ни странно, так и не появились. Мне выпало на долю обедать с японцем, который поедал рис, словно термит, и парочкой непробиваемых торговцев из Фигероса. Невероятно! Они никогда не были в музее Дали! Ну и типы! Они еще посмели с неподражаемой наглостью сделать мне замечание за то, что я разрешаю Мило есть со своей тарелки. Чурбаны безмозглые! Если бы не покер, ожидаемый с нетерпением, я начал бы сожалеть, что ввязался в эту непотребную авантюру.

Наконец, к ночи прибыли в Сантандер. После обычного ужина (гвоздем программы являлись жареные пирожки, которые подавали к разбавленному vichyssoise) в снобистском «Чикитине», я заглянул в казино, восхитительно провинциальное, проникнутое колоритом кантабрийского города. Я играл понемногу то здесь, то там, только чтобы приятно скоротать время до полуночи. На двенадцать назначили начало первой партии в покер в поезде. В казино я явно был не в ударе и надеялся, что боги покера мне улыбнутся, и я сумею возместить то, что проиграл в Блэк-Джек, а особенно – в рулетку.

Я возвращаюсь к дневнику, уединившись в купе после игры.

Мило только что проснулся и развлекается, терзая одну из моих домашних туфель – очаровательный фокстерьер-крысобой!

Я проигрался в пух и прах. Это ночь была из тех, когда тебе совсем не везет, а если волею судьбы выпадает хоть капля везения, черт тотчас крутит колесо в обратную сторону. Правда, признаюсь, невезение преследовало меня только в картах, ибо бурное feeling, чувство, то бишь, вспыхнуло между красавицей Ковадонгой и мною. Но давайте по порядку…

Мы играли в первом вагоне-салоне, самом дальнем от того, где находился ночной караоке-бар, и где до рассвета оглушительно гремела музыка.

Я коротко представлю своих партнеров по покеру – в том порядке, в каком они сидели за карточным столом. Во-первых, дон Амансио Бокаррота, дивизионный генерал в отставке, галисиец из Ферроля, пройдоха и весельчак, который путешествовал с молчаливой супругой, миниатюрной доньей Фило.

Тактика вояки была грубой, как кавалерийская атака, зато эффективной: менее чем за три часа он выставил нас на сотню монет.

Под номером два выступал Карлос Сукарриета (представьте себе, с заглавной «К», глупец писал свое имя так, никакой ошибки), стареющий плейбой из Мундаки, захолустного бискайского местечка. Он выдавал себя за тонкого ценителя вин и гурмана без всяких на то оснований (я слышал, как он расхваливал густую тресковую похлебку из ресторана «Оскисола» в Бермео), а также был националистом и самодовольным хвастуном. Ко всему прочему он напропалую флиртовал с обворожительной Ковадонгой в присутствии смущенного Хасинто, ее мужа. Какой дурной тон! Этот бахвал показался мне отвратительным. Однако, вынужден признать, noblesse oblige, как говорят французы, играл в покер он недурственно.

И, наконец, мадам Перруш, парижанка шестидесяти лет, повидавшая жизнь, неприятная и явно страдавшая гигантизмом: она живо напоминала настоящую Маргарет Рутефорд, а точнее, мисс Марпл в увеличенном формате. Род занятий: гадальщица на картах таро и астролог – короче говоря, профессиональная обманщица. Она изъяснялась по-испански довольно свободно, но с тем тяжелым акцентом, которым французы обременяют наш благозвучный язык. Она путешествовала с компаньонкой, особой примерно одного с ней возраста, загадочной Одилией, которая разговаривала только со своей патронессой на каком-то неизвестном наречии, возможно, болгарском.

Мадам Перруш – умный и проницательный игрок: она разделала меня под орех в решающем круге, мастерски скрыв флэш, при моем стрите от короля. Ее не тронуло даже то, что я обращался к ней на классически правильном французском.

И последней – по счету, но, разумеется, не по иерархии – была очаровательная Ковадонга Перниль, выборный представитель от партии правящего большинства в Мадриде (то, что она, по слухам, была испанкой, никак не повлияло на сладострастные устремления неразборчивого Сукарриеты). Эта женщина обладала колдовской притягательностью: лет сорока, прекрасно сохранившаяся и ухоженная, яркая блондинка (может быть, она несколько злоупотребляла лаком для фиксации прически, обильно орошая им волосы средней длины), высокая, элегантная, стройная, но с пышными формами (tnon Dieu!); ее окружала аура респектабельности с неким блеском легкомыслия, что в целом делало ее неотразимой. Она ехала вместе с мужем, уже упомянутым Хасинто, незначительным человечком, больше походившим на ее секретаря, чем на законного супруга. Главной обязанностью муженька было носить на руках Панчо, тщедушного кобелька породы чихуахуа, который тщетно пытался наброситься с тыла на моего снисходительного Мило всякий раз, когда они встречались. Свиту сеньоры Перниль довершал телохранитель Ребольо, мускулистый тридцатилетний парень без особых примет, с лицом пластмассовой куклы.