О суббота! - Дина Калиновская

Никого не было. Гулкие шаги Саула Исааковича смешались с чириканьем воробьев, расшалившихся на люстре. Здесь не слышно стало криков во дворе, шума улицы. Здесь все кончалось — кончалась улица с газетным киоском и пивным, город с заводами, театрами, трамваями, кончалось само время.

В горячей голой пустыне

под сухим и седым небом

сорок странников в белых плащах

шли

опираясь на посохи

за тем из них

кто вел их и пел им

сорок согнутых спин

сорок белым покрытых голов

сорок душ

узнавших цель и смысл

шли

не оборачиваясь и не ропща

за тем из них

кто был мудрее и бодрее их

сорок дней сменили сорок ночей

или сорок лун прошло

или сорок лет

но не было конца их пути

а парус свежести не приплывал к ним

в океане зноя

сорок странников в белом шли

опираясь на посохи

и не было в их поступи торопливости

и ни один не отставал

а на краю пустыни

дымилась бесконечность

и он тоже пошел за ними

и белый песок жег его ступни

и медным становилось лицо его

а он шел и молился

чтобы никто не оглянулся

и не прогнал бы его

чужестранца…

— Вы проспали вашу молитву, мужчина, меньше надо спать!

Он обернулся. Одна из женщин у калитки, уборщица, опираясь на швабру, как богиня на копье, собиралась убирать и ждала с мрачным нетерпением, когда он удалится.

— Здесь нужен ремонт, — ответил ей Саул Исаакович, чтобы не показаться совсем случайным человеком.

Она вдруг с грохотом швырнула на пол швабру и, двигая локтями, хлопая мужскими ботинками, выбежала вон. Она еще клокотала, что-то недовысказала. Саул Исаакович не успел очнуться, он еще брел с возвышенной целью по раскаленной пустыне, но перед ним уже обнажились облезлые стулья, протекший потолок и занавешенная пыльным ситцем галерея.

«Нужен ремонт. Давно пора вымыть окна, — думал он, — застеклить фрамуги, покрыть темным лаком двери, это ясно. Пора перебросить с галереи на галерею доски, поставить обрызганные известкой козлы, пусть бы пили с булками молоко из бутылок толстые неторопливые малярши…»

Саул Исаакович увлекся. Несочиненная вторая песня рвалась наружу в любом виде. Творчество обуяло его, и он мысленно стал собирать плотников и стекольщиков, штукатуров и художников, чтобы и роспись на центральной стене была сделана с лучшим вкусом, чем нынешняя, выцветшая. Он даже вдохновенно зачмокал, представив, как тут можно все устроить. Получалось неплохо, не хуже филармонии. Он даже поискал глазами какую-нибудь нишу, способную вместить бюст деятельного человека.

— До свидания, — сказал он женщинам у калитки.

«Ах, Боже мой, Боже мой!..» — развздыхался Саул Исаакович, удаляясь.

Синагога его уже не занимала, но очень трогала оставшаяся в памяти скудная трава, окаймлявшая все здание, — бедный венок между серой скалой синагоги и серым асфальтом двора.

«Ах, Боже мой, Боже мой!.. — вздыхал он, погружаясь в старый и дребезжащий троллейбус, усаживаясь на продавленный диван и сокрушаясь о том, что недолго этой развалине осталось сновать по привычному маршруту ее жизни. — Ах, Боже мой!»

Он вспомнил Клару, пока ехал, и все, связанное с нею. Он вспомнил девочку, и все, связанное с нею, свою надежду и свою беспомощность. Он вспомнил, что обедать сегодня с Ревеккой они станут остатками вчерашнего пира, то есть пир будет продолжаться, но только для них.

«Ах, Боже мой, Боже мой!.. А когда-нибудь, — вздыхал Саул Исаакович на неудобно скачущем сиденье, — и для нее одной будет продолжаться пир жизни, для нее одной. Или, ах, Боже мой, Боже, для меня одного!..»

Было жарко, пахло морем, розами и бензином.

«А небо над городом — опять без единой морщинки! Ах, Боже мой!»