К нам едет Пересвет - Захар Прилепин

Когда вышел Ельцин, толпа восторженно закричала. Закричала со слишком большой готовностью, с умением, словно в том же составе много лет практиковалась на всяких там концертах. Я подумал, что это искусно вопят оперативники, но их лица были серьезны и недвижимы. Забавно, что и те представители толпы, что были в поле моего зрения, в основном молчали, всматриваясь в президента и не выказывая по поводу его появления особого воодушевления.

Ельцин тяжело подошел и встал рядом со мной, справа, в полуметре. Он поднял правую руку, приветствуя «народ». Наверное, президент давно не пил; у него было свежее тяжелое лицо, правда, обильно припудренное. Белесые глаза щурились и улыбались. Он был немного выше меня, на несколько сантиметров.

Президента окружали телохранители. Крепкие, с красивыми лицами мужики, они буравили зрачками толпу.

Я стоял рядом, держа руки в нагрудных карманах, и делал вид, что тоже смотрю в толпу, оберегая президента. Я мог заранее спрятать пистолет в левый карман, заранее снять его с предохранителя и взвести курок. Потом, сжав скулы и тупо уставившись в лоб одного из оперативников, мягко полуобернувшись в сторону что-то говорящего Ельцина, вспотевшим, ледяным пальцем левой руки нажать на спусковой крючок…

Мне тогда даже в голову это не пришло.

Нет, я, конечно, подумал иронично: «Я сейчас могу убить президента и войти в историю». Но мне не хотелось входить в историю таким образом. Да и при чем тут я вообще.

Но и по сей день я считаю, что убивать его тогда уже не имело смысла. Быть может, это стоило сделать в 1991 году или в 1993-м. (Хотя и тогда — вряд ли. Этот путь, что прошла страна, наверное, ей стоило пройти до конца. Иначе в русском народе навеки поселилась бы уверенность, что у него украли рай. А теперь мы этот рай видели — знаем, как он выглядит и чем пахнет.)

К 1998-му народы были к нему равнодушны, сотни тысяч, если не миллионы, его натурально ненавидели. То, что он скоро, кряхтя и рассыпая песок, слезет с трона, было ясно. Убив его, можно было сделать подарок кому-то из желающих попасть на его место. Кто тогда ходил в преемниках? Мне даже фамилии эти называть не хочется.

Все, что Ельцин мог растерять и распродать, к 1998 году он растерял и распродал. Для продолжения распродажи нужны были новые и более убедительные лица. Мне кажется, Россия ничего бы не выиграла от его смерти. Он и так был мертв.

Спустя какое-то время после его ухода с поста тот сброд, что зовется у нас «политической элитой», постепенно сдал Ельцина на поругание. Не его самого, нет, но память о нем и дела его.

Риторика о том, что десять лет демократического бардака наконец прекратились, стала общим местом.

Однажды я прочел в красивом, элитном, многотиражном журнале «исследование» некоего историка. Он сравнивал, умело жонглируя цифрами, время «демократических реформ» со смутой начала XVII века и с ситуацией в России в начале века ХХ. И пришел к выводу, что смута имеет одинаковую цикличность, примерно в двенадцать лет протяженностью. И сейчас смута, по мнению историка, закончилась. Так же, как закончилась она с победой Минина и Пожарского в XVII веке и с окончанием Гражданской войны после 1917-го. А благие дела Путина дадут результат, по уверениям историка, лет через пятнадцать.

Все это — бессмысленный подгон, дешевая манипуляция.

Во-первых, нации и государства имеют свойство умирать, распадаться, превращаться в прах, невзирая ни на какую цикличность.

Во-вторых, разумнее не цифры тасовать, а рассматривать деяния нынешней власти (иной раз вернее сказать: ее бездеятельность).

Но как раз об этом всевозможные аналитики, начиная с провинциальных придурков и заканчивая ведущими телепрограмм, упоминают неохотно.

Уводят из-под удара живые и деятельные государственные тела — и подставляют мертвое и никчемное.

Гадкий фокус.

2002