Хозяйство света - Дженет Уинтерсон

…Лежавшая на одеяле полусжатая в кулак рука, которую я теперь ясно разглядел в желтоватом свете позднего лондонского утра, была худой, жилистой, узловатой, землисто-бледной и густо поросшей жесткими волосами. Это была рука Эдварда Хайда.

Мрак умолк.

— Пью, когда Стивенсон приехал ко мне и мы беседовали в моем кабинете, он спросил, не кажется ли мне, что человек имеет две натуры; одна — почти обезьяноподобная, звериная в своем неистовстве, другая же стремится к самосовершенствованию. Конечно, Дарвин вызвал сильное осуждение этой своей болтовней об обезьянах, хотя его неверно поняли, я знаю. Я сказал Стивенсону, что не верю в происхождение человека от обезьяны, не верю, что у нас с подобными созданиями — общее наследие.

— Отменно сказано, — сказал Пью.

— А потом Стивенсон сказал, что недавно побывал в Бристоле, и встретил там человека по имени…

— Прайс, — закончил Пью.

— Именно так. И я рассказал ему все, что есть. Понимаешь меня, Пью? Все, что есть.

Последовала очередная пауза — длиннее на сей раз, словно тяжкое раздумье.

— Помнишь ли гостя моего?

Пью вынул трубку изо рта и немедленно отозвался:

— О да, миссис Тенебрис.

— Ее фамилия по мужу — Люкс. А девичья фамилия — О'Рурк.

— Прекрасная женщина.

— Ты позволил мне привести ее сюда, и я признателен тебе за эту доброту.

Пью отмахнулся трубкой.

— Ты меня понимаешь, Пью? Я — Генри Джекил. — Он помолчал, глядя на свои руки, сильные, длинные, ловкие. — И я — Эдвард Хайд.

* * *

Южный ветер дул вдоль мыса, сметая волосы с его лица назад. Ему исполнилось пятьдесят восемь, его волосы по-прежнему были пышными, но белыми, как выбеленные кости, что он бросал своей собаке вместо палки.

Очевидное уравнение таково: Мрак = Джекил, Люкс = Хайд. Невозможная правда — в том, что в его жизни все наоборот.

Он шел дальше, вертя это в руках снова и снова, как делал это уже много лет. Он достал из кармана морского конька — его символ утраченного времени.

* * *

Стивенсон не поверил, когда Мрак сказал ему, что все доброе в его жизни оживало в Бристоле с Молли. Только Люкс был добрым, гуманным и цельным. Мрак был лицемером, прелюбодеем и лжецом.

— Но он — это я, — сказал Мрак, — и я должен жить с ним, даже если его ненавижу.

Неужели он не мог даже сейчас утвердить свою натуру? Почему слишком поздно?

Он понимал: когда Молли приехала в Сольт — это был его последний шанс. Его свобода. Она приехала простить его и спасти его. Она хотела его увезти. Она хотела, чтобы они исчезли, сели на пакетбот и уплыли во Францию.

Почему же он не уехал?

Жизнь в Сольте была ему ненавистна. Только два месяца в году рядом с Молли делали эту жизнь сносной. Она была воздушным карманом в его опрокинутой лодке.

А теперь он утонул.

* * *

Он достал записную книжку, истертую, иссеченную, и посмотрел на одну запись.

Молли вернулась в Бристоль. Я не хотел принимать ее план нашей новой жизни во Франции. Я был тверд. Я был тверд. Я был тверд.

Он закрыл книжку, сунул в карман и пошел дальше, отмечая, как изношено основание скал.

Расскажи мне историю, Сильвер,

Какую историю?

О том, как мы встретились.

Любовь — это невооруженное вторжение.

Корабль входил в Афинский порт.

Это был последний корабль, и огни повсюду уже горели. Мне пришлось ждать час или около того среди рюкзаков, мороженого и бесчисленных сигарет тех, кому, как и мне, нужно было добраться до острова засветло.

* * *

Корабль, словно вакуумную упаковку, набили албанцами — по четыре поколения в каждой семье: прабабушка, высушенная ветром, словно острый перец, — обожженная красная кожа и жаркий темперамент; бабушка, будто ссохшийся на солнце помидор, — жесткая, неподатливая, кожа потрескалась от жары, заставляет детишек втирать оливковое масло ей в руки; мать, влажная, как пурпурный инжир, вся нараспашку — блузка, юбка, рот, глаза, широко распахнутая женщина, слизывает с губ соль, летящую из-за борта. И наконец — дети, четырех и шести лет: два постреленка, пикантные, как лимоны.

Я сидела на своем багаже, опасаясь, что он пропадет в целой горе их коробок и мешков, перевязанных веревками. Когда мы прибыли на остров, их мужчины с мулами ждали на берегу, и вот уже семейство запрыгнуло в деревянные седла и поскакало, босоногое, по крутым ступенчатым улочкам к слоям белых домов, все больше темневших по мере того, как мы выезжали из сияющей праздничной ауры порта, чьи разноцветные огни гирляндами висели вокруг гавани.

Гидра: четвероногий остров на спине мула, единственные колеса здесь принадлежат муниципальному мусорному фургону.

* * *

Я вышла на мол в порту, избегая легковозбудимых рестораторов, размахивающих лобстерами, и предупредительного бармена, который подавал пинья-коладу в кувшинах величиной с футбольные кубки.

Мне нужно было отыскать один адрес.

Щеголеватый охранник стоял у пришвартованной яхты, чьи обитатели переоделись к ужину и ужинали. Ну или почти ужинали — женщины подносили пустые вилки к блестящим изголодавшимся губам, а мужчины цвета говяжьего филе опрокидывали бокалы «Круга». Я узнала это шампанское, потому что заметила форму бутылки, когда официант разливал. Охранник покачал головой, когда я показала ему адрес, — он в городе только на ночь.

— Можешь остановиться у меня, — подмигнул он. — У меня отличная шконка, и я смогу подвалиться к тебе после пяти утра, когда ты немного отдохнешь.

Он мне понравился. Я поставила свои сумки. Он угостил меня пивом. Мы разговорились.

— Эта семья из Новой Зеландии, — сказал он. — Нормальные хозяева. Я уже объездил весь мир. Завтра отправимся на Капри. Была на Капри когда-нибудь?

Я начала было рассказывать про птицу, но потом решила, что лучше не стоит, и спросила о нем самом.

— Плыву себе, — ответил он, — извини за каламбур. Поживу так еще пару лет, может, встречу кого-нибудь, может, где высадиться на берег захочется, займусь лодочным бизнесом, кто знает, — у меня куча времени.

— Тебе стоять здесь всю ночь?

— Ага, всю ночь.

— А чем ты занимался раньше?

— Был женат. А потом больше не был женат. Обобрали и вышвырнули — знакомо?

Это было знакомо.

— Конец истории. Нужно начинать сначала. Нужно думать о хорошем. Нужно идти вперед. Не оглядываться назад. Никаких сожалений.

* * *

Вот так он сказал. Словно мантру произнес. Интересно, сколько раз в день нужно повторять эти слова, чтобы они стали правдой? Словно заплата для сердца.