Я уже не боюсь - Егор Зарубов

– Какого хрена вы меня Китайцем прозвали? Я что, на китайца похож? – спрашивает Китаец, который никак не может смириться с новым прозвищем.

Это правда: бородатый, кряжистый и низкорослый, на китайца он совершенно не похож. Все объясняется просто – однажды, где-то с год назад, мы все тусовались у Сони Столярчук. Вова Шмат с хозяйкой закрылись в спальне, а мы со Жменом, Машей и Лехой Кузнецовым – пока еще по кличке Кузя – смотрели телик. Там по «М1» как раз шел мультяшный клип «Gorrilaz», «Clint Eastwood», и, заметив на экране маленькое существо с гитарой – по легенде группы, японскую девочку Нудл, – Маша рассмеялась:

– Смотрите, китаец – это ж Кузя!

Кузя тогда совершил страшную ошибку: обиделся и попытался сопротивляться. В результате прозвище, которое в противном случае умерло бы, едва родившись, срослось с ним намертво.

– Не знаю, Китаец, мне по херу. Идем, – говорю я, поднимаясь и чувствуя ту противную пародию на сытость, что бывает только от чипсов и пива натощак.

Выбравшись из парка к проспекту, мы заскакиваем в гастроном, где рядом с хлебным отделом прилепился ларек видеопроката. Пухловатая девица, которая там работает – то ли одноклассница, то ли с параллели Вовы Шмата, – курит у входа в магазин. Дожидаясь ее, мы берем пару пакетов вишневого сока и сигареты. Когда девчонка возвращается за прилавок, я беру «Васаби» – небритая харя Жана Рено на потертой коробке оставляет надежду на приличное кино. Хочется, честно говоря, взять «Джиперса Криперса», но Маша вроде ужастики не любит.

Когда мы поднимаемся к Маше на четырнадцатый – у нее в парадном такой стремный древний лифт, где нужно вручную закрывать двери, – я слушаю скрипы и скрежеты старого механизма, чем-то напоминающие вечно гремящую у Жмена дома музыку. Как бы старая хрень не застряла…

Не застревает. Выходим, прорываемся через завал какой-то древней рухляди, которую Машина соседка хранит в коридоре, звоним в дверь.

Маша похожа на пугало после урагана. Всклокоченные волосы, косметические кляксы на блестящей от слез коже, покрасневшие шальные глаза…

Да уж, сходила со Жменом в кино.

– Проходите… Извините, что…

Она указывает на себя рукой. Жест получается какой-то дерганый и нервный. Разуваясь, думаю, до чего же Жмен ее довел. С его слов, во всей их ругани всегда виновата Маша, но на самом деле все, скорее, наоборот. Просто она терпелива. Выносит все его выходки. И все время думает о нем. И говорит. И молчит тоже о нем.

Странно вдруг понять, что у кого-то жизнь тоже дерьмо.

Из-под стойки для обуви шипит Маркиз – полосатый котяра той особенно злобной разновидности, у которой серая шерсть отдает зловещей зеленью. С кухни гремит Мэрилин Мэнсон – «рок из дэд» и все такое… На экране телика расцветают ярко-оранжевые взрывы в горах Чечни.

Схватив пульт, Маша врубает «М1» – там «Блестящие» пляшут точно в такт реву Мэрилина из старого приемника.

– Извините, у меня тут мало чего есть поесть… – бормочет Маша, ковыряясь в холодильнике.

С грязно-серой двери падает магнит с якорем и надписью «Севастополь» – память об их со Жменом совместной поездке в лагерь, в которой они вроде как только и делали что ругались и спали, но теперь вспоминают этот вояж с неизменной ностальгией.

Маша нагибается, чтобы подобрать магнит, и обрушивает с полки кастрюлю с фасолью. Та шрапнелью разлетается по кухне, рикошетя от кафеля и плюхаясь в кошачью поилку. Сидя на корточках, Маша вся сжимается, прячется в свою черную футболку и становится похожа на скомканный бумажный лист.

Я понимаю, что она сейчас начнет рыдать, и принимаюсь собирать фасолины, похожие на каких-то насекомых, приговаривая:

– Ничего… Ничего… Хрен с ней, с фасолью…

Маша встает и смотрит на меня: глаза блестят, но слез нет. «Должно быть, в теле уже влаги не осталось», – думаю я, вытаскивая фасоль из-под стола. Девушка странно смотрит на меня, и когда я наконец читаю этот взгляд, то думаю: «Только этого мне и не хватало…»

Маша достает из серванта бутылку коньяка «Ной», который вечно дарят ее отцу-доценту в КПИ и который мы отчего-то прозвали «Цой».

– Жмена видели? – спрашивает она, разливая по старым хрустальным бокалам янтарный напиток и совершенно не пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Видели, – кивает Китаец и хлопает коньяк, не дожидаясь остальных.

«Опять нарежется за полчаса», – думаю я, открывая пакет с соком.

– И как он?

Я машу рукой: мол, по херу.

Говорим про школу, про море, про Аврил Лавин и новый секонд на Теремках. Дешевые часы на стене, которые Маша как-то получила по акции, купив в ларьке две пачки «Честера», отщелкивают час, потом другой…

– Китаец, не впадлу, метнись кабанчиком в «ЭКО» за коньяком… – говорит Маша, вернувшись с балкона.

Ее пошатывает, в руке дымится недокуренная сигарета, пепел падает в горшок с хризантемой на подоконнике. Сквозняк бросает черную прядь на ее бледное лицо, засыпает его волосами, и я смеюсь от проявившегося на миг сходства с девочкой-призраком из «Звонка».

– Так в серванте ж вроде есть еще… – лепечет Китаец, бессильный распознать витающие в воздухе намеки и желания. Он копается в дисках на полке над телевизором и как раз собирался воткнуть в магнитофон сборник хитов «HIM».

– А я говорю – сходи! – выпаливает Маша, резко и с ноткой истерики. – Это отцовский, мне попадет… Там и так уже в каждой бутылке чая до фига долитого…

Вонзив окурок во влажный чернозем под цветком, она смотрит на меня и улыбается столь плотоядно, что даже Китаец бормочет:

– А-а-а… Понял, уже иду…

Когда за ним хлопает дверь, я прикидываю, что до круглосуточного супермаркета и обратно, с учетом очереди на одной работающей кассе, он доберется где-то за полчаса. Я оборачиваюсь и вижу Машу – совсем близко. Она впивается в мои губы так, что клацает зубами о зубы.

– Хочу… – шепчет она, отстранившись на секунду, и вновь прижимается.

У меня в голове гудит, по телу ядерным взрывом прокатывается мощный прилив желания.

– Хочу… – вновь бормочет Маша, отшатнувшись и оставив мне терпкий вкус сигарет.

– На балкон. Курить, – хриплю я.

Свежий ветер несет из парка запахи листвы и остывающей земли. Пока я прикуриваю сигареты себе и Маше, ее рука начинает расстегивать мой ремень.

– А Жмен? – вяло бросаю я, глядя за ее спину – на старую кровать, где обычно спит Машина мама, когда жара и духота становятся невыносимы.

– На хрен, – злобно шипит Маша.

В ее мутных глазах отражаются огни окон соседней девятиэтажки. Голова наполняется обрывками разорванных спиртным мыслей, и, не совсем понимая, что делаю, я начинаю стягивать с Маши футболку… Остатки разума направляют глазам предостерегающую картинку в виде рожи Жмена, но когда рука Маши наконец справляется с ремнем и джинсами, жар возбуждения заливает тело доверху, я представляю себе Юлю и мигом посылаю все к чертям. Где-то там, где еще секунду назад мерцало сознание, воцаряется бесконечное, бездонное, спасительное чувство близости. Реальность рассыпается, словно мне удалось соскочить, спрыгнуть на параллельную ветку, в другой мир, где мы всегда были и будем вместе, никто не умирал, и ничего и никого другого никогда и нигде не существовало…