Один день - Дэвид Николс

— Ладно, ты иди, а я постараюсь на вас не пялиться.

— Какой смысл идти одному, — обиженно пробурчал он.

Она легла на спину:

— Декстер, с какой стати тебе так не терпится увидеть меня голой?

— Я просто подумал, что без одежды мы сможем лучше расслабиться.

— Не-ве-ро-ят-но, просто невероятно…

— То есть ты не будешь чувствовать себе более комфортно?

— Нет!

— Но почему?

— Какая разница почему? И тебе не кажется, что твоей подруге это не очень понравится?

— Ингрид плевать. У нее очень свободные взгляды. Один раз она позировала без лифчика для рекламы в аэропорту…

— Боюсь тебя разочаровать, Декстер…

— Ты меня не разочаруешь…

— Но есть большая разница…

— И в чем же она?

— Во-первых, Ингрид была моделью…

— Ну и что? Ты тоже смогла бы так.

Эмма громко рассмеялась:

— Ты в самом деле так считаешь, Декстер?

— Ну, для каталогов, по крайней мере. Фигурка у тебя симпатичная.

— Фигурка симпатичная… Боже, помоги мне…

— Я совершенно объективно говорю — ты очень привлекательная женщина…

— …которая не станет раздеваться! Если тебе так не терпится загореть без полосок, вперед, валяй. А теперь, может, сменим тему?

Он отвернулся и лег на живот рядом с ней, опустив голову на руки. Их локти соприкасались, и она снова слышала его мысли. Он слегка толкнул ее локтем:

— Можно подумать, я там чего-то не видел.

Она медленно отложила книгу в сторону, сдвинула очки на лоб и склонила голову набок, став его зеркальным отражением:

— Пардон?

— Я сказал, можно подумать, мы там чего-то не видели. Мы же видели друг друга голыми.

Она округлила глаза.

— В ту ночь, помнишь? После выпускного? Наша единственная ночь любви?

— Декстер!

— Я просто хочу сказать, что никто уже не удивится размерам…

— Декстер, меня сейчас стошнит.

— Ну, ты понимаешь, о чем я…

— Это было так давно!

— Не так уж давно. Если я сейчас закрою глаза, то живо смогу представить…

— Не надо.

— Да, вот ты… у меня перед глазами.

— Прекрати!

— Ага, вижу тебя как наяву…

— Было темно.

— Не так уж и темно.

— Я была пьяна…

— А, все вы так говорите.

— Все мы? Кто это все мы?

— И не такая уж и пьяная ты была.

— Ну, я была достаточно пьяна, чтобы опуститься до такого. Кроме того, насколько я помню, ничего не было.

— Ну, я бы не сказал, что совсем ничего, если я правильно припоминаю…

— Я была молодой, глупой… и вообще, ничего не помню. Моя память отключилась, как после травмы.

— А моя не отключилась. И если я закрою глаза, то смогу прямо сейчас тебя увидеть — твой силуэт в утреннем свете, твои теплые рейтузы, соблазнительно брошенные поверх покрывала из «Икеи»…

Она больно ударила его книжкой по носу:

— Эй!

— Послушай, я не буду раздеваться, понял? И не было на мне никаких рейтуз, я в жизни рейтузы не носила. — Она снова раскрыла книгу и тихо захихикала себе под нос.

— Что смешного? — спросил он.

— Соблазнительно брошенные рейтузы. — Она рассмеялась и с нежностью на него посмотрела. — Ты иногда так меня смешишь.

— Правда?

— Бывает. Тебе бы на телевидении выступать.

Он довольно улыбнулся и закрыл глаза. Образ Эммы той ночью действительно стоял у него перед глазами: вот она лежит на узкой кровати, голая, не считая юбки; руки подняты над головой, и он с ней целуется. С такими мыслями он и уснул.

К вечеру они вернулись в комнату — уставшие, липкие от пота, с обожженной солнцем кожей — и, войдя, сразу посмотрели на кровать. Обошли ее и вышли на балкон, откуда открывался вид на море, которое подергивалось дымкой по мере того, как голубое небо приобретало сумеречную розовую окраску.

— Ну, кто первый в душ?

— Иди ты. А я посижу и почитаю.

Она опустилась в старый шезлонг в вечерней тени, слушая звуки льющейся воды и пытаясь сосредоточиться на крошечном шрифте русского романа; с каждой новой страницей ей казалось, что буквы становятся все мельче. Внезапно она встала и подошла к маленькому холодильнику, который они наполнили бутылками с водой и пивом; достала банку и в этот момент заметила, что дверь ванной распахнута настежь.

В душе не было занавески, и Эмма увидела Декстера. Он стоял боком под струей холодной воды, закрыв глаза от бившей в лицо воды, откинув назад голову и подняв руки. Она видела впадины под его лопатками, длинную загорелую спину, две ямочки у основания позвоночника над маленькими белыми ягодицами. Но боже, он поворачивается… банка выскользнула у нее из пальцев, ударилась об пол и с шипением полетела в сторону, как реактивный снаряд. Она накрыла ее полотенцем, точно хотела поймать мышь, затем подняла глаза и увидела Декстера, своего «просто друга». Он был голый, не считая свертка из одежды, которым небрежно прикрылся спереди.

— Банка выскользнула! — поспешно сказала она вслух, вытирая пивную пену полотенцем, и подумала: еще восемь дней такой жизни, и я сама взорвусь.

Потом настал ее черед идти в душ. Она закрыла дверь, вымыла пивные руки и, испытывая неудобство, принялась раздеваться в тесной запотевшей ванной, где все еще пахло его лосьоном. Правило номер четыре гласило, что Декстер должен выйти на балкон и стоять там, пока она вытирается и одевается. Но, проведя небольшой эксперимент, он выяснил, что если не снимать очки и чуть повернуть голову, то можно увидеть ее отражение в стеклянной двери и наблюдать, как она натирает лосьоном подрумянившуюся шею. Он видел, как Эмма наклонилась, надевая трусики, смотрел на плавный изгиб ее спины и арку меж лопаток, когда она застегивала лифчик, на поднятые руки и голубое летнее платье, закрывшее ее тело, как занавес.

Она вышла на балкон.

— Может, останемся здесь? — предложил он. — Чем ездить по островам, зависнем здесь на неделю, потом вернемся на Родос и оттуда полетим домой.

Она улыбнулась:

— Хорошо. Можно и так.

— Тебе не надоест?

— Не думаю.

— Ты довольна?

— Ну, щеки у меня, как жареные помидоры, но в остальном…

— Дай посмотреть.

Она закрыла глаза, повернулась к нему и вскинула голову; волосы ее все еще были влажными, она зачесала их назад, открыв блестящее чистое лицо. Это была Эмма, но какая-то другая. Она вся сияла, и ему на ум пришло выражение «поцелованная солнцем», а потом он подумал: поцелуй ее, возьми ее лицо в ладони и поцелуй.