Сандаловое дерево - Элль Ньюмарк

В пятую ночь полнейшего штиля я, засыпая, уже задавалась вопросом, не станет ли наша «Камбрия», а вместе с нею и все мы, еще одной загадкой, историей о таинственном исчезновении в морских просторах. Но на следующее утро я проснулась от знакомого покачивания гамака. Мы с мисс Стич обменялись осторожными улыбками и потянулись на палубу, дабы увидеть, как крепкий ветер наполняет паруса. Мы смеялись и хлопали в ладоши, и даже самые суровые палубные матросы присоединили свой голос к задорной песне, с которой их товарищи взялись за дело. Люди оставались в приподнятом настроении до тех пор, пока море не стало слишком беспокойным, и все, кроме «бывалых», вернулись в свои каюты — страдать в уединении.

Одним тихим вечером я, выйдя на палубу, увидела Александрию — яркую и оживленную, с переливавшимся огнями египетским базаром и доносившейся от игорных домов веселой музыкой. Увы, мне пришлось остаться на борту — поправить желудок ямайским имбирем. Думаю, я потеряла не меньше четырнадцати фунтов, и платье просто болталось на моих костях. Ох уж эти «бывалые»!

Далее нам предстоит сухопутное путешествие, к другому кораблю, который доставит нас в Калькутту. «Бывалые» рассказали о теплых водах Индийского океана, кишащих фантастическими тварями, — как мне представляется, это и есть двор самого морского царя Нептуна. Они описывали серебряных рыб, стремительно проносящихся по воздуху над самой водой, китов и резвых дельфинов, сопровождающих судно наподобие почетного эскорта. Мне уже не терпится увидеть это все своими глазами!

Это письмо я отошлю с «бывалыми», когда они соберутся на берег — выпить и развлечься. И почему только их не берет никакая зараза?

Твоя сестра в радости,

Фелисити

Калькутта, 1855

Милая Адела!

После почти трех месяцев, проведенных нами в море, появились морские чайки, указывающие на близость земли, и вот к закату стали видны деревни и кокосовые пальмы на берегах Цейлона. В Коломбо нас окружило множество лодок, с которых здесь продают кокосы и бананы. Наши матросы кричали: «Вы только посмотрите! Слетелись, как пчелы на горшок с медом!» Команда опускала корзины с монетами за борт, а потом поднимала их назад, полные тропических фруктов. Маленькие загорелые мальчишки ныряли за монетами, которые мы кидали за борт, а потом выныривали, зажав их в зубах.

Запахом Индии повеяло в воздухе, я стала оживать и вот уже тащу стулья, расставляю их для пожилых леди, подхватываю круглолицых белых малышей из рук их смуглых нянь и танцую с ними по палубе, напевая «Леди из Кемптауна». Тра-ля-ля…

Некоторое время спустя, после Мадраса, мы наконец проскользнули в широкое, бурое устье реки Хугли — ворота в Индию. Корабль замедлил ход и, вздрогнув, остановился. Нам сказали, что здесь мы останемся до утреннего прилива. В наступившей темноте мы прислушивались к журчанию реки и шуму тропического ветра, задувавшего со стороны джунглей. Я слышала рассказы о знаменитых зыбучих песках Хугли, затянувших в себя не один корабль. Странная мысль посетила меня — будто злобные духи, противостоящие британскому Раджу, таятся где-то там, словно пауки в своей паутине, поджидая всякого британца, который подойдет слишком близко.

Но утренний прилив понес нас дальше, и мы в конце концов добрались до Калькутты. Яркая пестрая толпа на пристани приветствовала нас, несколько степенных европейцев в пробковых шлемах виднелись там и сям среди толпы, словно шампиньоны в поле экзотических цветов. В буйной, вибрирующей атмосфере Индии европейцы напоминают блеклые акварели. Мое сердце при первом же взгляде на эту пышную и бурно кипящую толпу как будто подпрыгнуло. Я вспомнила этот особый аромат, смесь специй, горящего коровьего навоза и гнили. Может быть, полюбить это дано лишь тому, кто для него рожден.

Стоило мне коснуться ногой земли, как колени мои подогнулись, будто я снова старалась сохранить равновесие на раскачивающейся палубе. Некоторое время меня еще пошатывало, я не могла сориентироваться, но потом мне удалось отыскать мать, которая ожидала с паланкином, чтобы отвезти домой. Я забралась внутрь, взмахнув юбками, у которых, лая и поскуливая, кружились желтые шелудивые собаки. Я и забыла, что в Индии полно бродячих псов, собак-парий; хорошая охотничья собака здесь большая редкость.

Стоило мне устроиться в паланкине, как мать задернула занавески и пристегнула их внизу. Та Калькутта, в которой мне предстоит жить, устроена на английский манер, обособлена и величественна, в ней свои палладийские виллы, сады под сенью пальм и толпы домашней прислуги в тюрбанах. Я буду жить, укрывшись в этом воссозданном здесь уголке Англии, до тех пор, пока мы не сбежим от всего этого в горы. Так жаль, что здесь нет тебя.

Твоя сестра в радости,

Фелисити

Адела отложила письмо и посмотрела на Кейтлин:

— Как интересно, правда? Я написала в Калькутту, так что по приезде ее уже будут ожидать письма. Хотя, конечно, мне и писать особенно не о чем. У нас ведь ничего столь же чудесного не происходит.

— Чудесного? — Кейтлин подняла бровь. — По-моему, это все так страшно.

— Пожалуй, да. И все же… — Адела вздохнула. — Думаю, уезжать легче, чем оставаться.

Кейтлин принялась раскладывать одежду хозяйки.

— Вам пора одеваться. Тот молодой джентльмен, которого ваша матушка пригласила на обед, скоро прибудет.

Адела посмотрела на платье в руках Кейтлин — из красновато-коричневого шелка, с широкими, сужающимися книзу рукавами.

— Меня уже воротит от этого бессмысленного маскарада.

Кейтлин расстелила платье на кровати и положила рядом корсет с пластинами из китового уса.

— Поторопитесь, дорогуша. Есть вещи похуже обеда, даже если вы так не думаете. — Она поднесла к камину хлопчатобумажную сорочку и, подержав перед огнем, повернулась к Аделе: — Чем скорее мы вас оденем, тем раньше вы с этим покончите.

Адела опустилась на стул и скрестила руки на груди.

— Ты же знаешь, я всем им откажу и мы с тобой будем доживать вместе в каком-нибудь затянутом паутиной домишке в Лондоне, старая дева со странностями и ее служанка-ирландка. Я буду писать никому не нужные книжонки, и мы будем пить слабый чай и есть бланманже. Может, даже заведем кошек.

— Милая картина. — Кейтлин потрясла перед ней сорочкой. — Но одеться вам все-таки придется.

— Да, знаю. — Адела выскользнула из платья и подняла руки.

— Не так уж все и плохо. — Кейтлин опустила ей на голову сорочку. — Закончите пудинг и вернетесь. Я буду ждать.

— Кейтлин, дорогая, ты моя радость.

— А вы — моя. — Служанка заботливо разгладила сорочку и, наклонившись, поцеловала Аделу в губы. Ни та ни другая не слышали, как повернулась дверная ручка.

— Ссссафисссстка! — Миссис Уинфилд застыла на пороге. Правая ее рука взлетела к щеке, левая метнулась к горлу.