Кто твой враг - Мордекай Рихлер

— Старый дурак, — сказал Эрнст. — Что ты понимаешь.

— Я-то к ним никогда не примыкал.

— К нацистам, ты хочешь сказать.

— К нацистам…

— Нет, ты не примыкал к нацистам. Но и подпольщикам не помогал.

— Я — твой отец. Изволь разговаривать со мной уважительно.

— Моя группа помогала подпольщикам. Мы не такие, как вы. Мы боремся за то, чтобы мир стал лучше.

— Опять?

Эрнст оставил отца без ответа.

— Ты с ними заодно, — сказал тогда отец. — Значит, ты с ними одним миром мазан. Они недалеко ушли от нацистов.

— Старый дурак, — орал Эрнст, — ну что ты смыслишь в истории?

Затуманенные горем глаза старика посуровели: он озлился.

— Не приходи ко мне. Ты мне больше не сын.

Эрнст заплатил за комнату за месяц вперед. А вернувшись в восточную зону, обнаружил, что СГБ[78]установила за ним слежку. Он еще некоторое время вел себя, как примерный комсомолец, но через месяц почувствовал, что и дня больше не вынесет. И бежал. Отец снова отказался его видеть, но время от времени писал ему, просил денег.

Салли предупредила Эрнста, чтобы он не рассказывал про это на вечеринке. Среди друзей Нормана много попутчиков: они ему ни за что не поверят. Лучше всего, сказала она, вообще не упоминать о Германии. И политических дискуссий тоже лучше избегать.

В ночь перед вечеринкой Эрнст так и не заснул.

Столько лет он рисовал себе в мечтах, как его вводят в интеллигентное общество и он вращается среди художников, врачей, юристов и так далее. В этих фантазиях ему представлялось, что у него преданная жена, дети, они задают обеды для избранного круга, их, в свою очередь, зовут в гости. И никаких тебе мундиров. Ни преступлений, ни голода, ни безденежья — ничего. Такие люди, как Норман, охотно водят с ним компанию. Не видят в нем немца. Считают его своим. Он почтенный человек. Благополучный конформист, не хуже других.

И вот, наконец, его введут в такое общество. Перед выходом Эрнст выпил для храбрости.

— Не трепыхайся, — сказала Салли, — ты им понравишься, и еще как.

— Это не имеет значения, — оборвал ее Эрнст. — Меня их мнение не интересует.

Но, сев в такси между Норманом и Карпом — у того с лица не сходила улыбка, — занервничал и, невпопад вмешавшись в общий разговор, выпалил:

— Норман, я хороший плотник. Хотите, я построю вам полки? В подарок.

Норман принялся протирать очки, заерзал на сиденье.

Салли предупреждающе сжала руку Эрнста, но его несло. Он обернулся к Карпу.

— А я и электрик хороший. И теперь буду чинить у вас электричество бесплатно.

В такие минуты Салли особо остро ощущала, до чего ж она — по сравнению с ним — зеленая, до чего ж не битая. И с трудом сдержалась, чтобы не заплакать.

— Вот мы и приехали, — сказал Норман.

Эрнст заплатил за такси. И ничьих возражений слушать не стал.

VI

Вечер устроили в честь Колина Хортона. Хортон, прогрессивный журналист, только что приехал в Лондон. У Хортона, плотного сложения мужчины слегка за сорок, была узкая шишковатая голова, лоснистые черные волосы и черные, плоские, как шляпки гвоздей, глаза. Нортон подозревал, что скромность была его профессиональным приемом, таким же, как меканье в поисках нужного слова у радиоведущих. Но журналистом Хортон — отрицать не приходится — был квалифицированным и при других политических взглядах наверняка занимал бы сейчас большой пост в одном из крупных общественно-политических еженедельников.

— Сегодня в такси со мной произошел весьма знаменательный случай, — рассказывал Хортон. — Шофер узнал меня по фотографиям в газетах и отказался взять плату за проезд. Каждого, кого выжили из Америки, сказал шофер, он в любой день повезет бесплатно. После всех надругательств, которые мы с женой, — жену он означил тычком трубки, — претерпели в Америке, я был растроган до глубины души. А рассказываю я об этом вот почему: думаю, всех вас обрадует, что наш отпор надвигающемуся фашизму нашел отклик среди рабочего класса…

Норман отошел к бару.

— Мне просто не терпится посетить страны народной демократии, — сказал Хортон. — Какое же это счастье — побывать в стране, где слово «мир» — не ругательство.

— Кстати, — сказал Карп, — я непременно должен познакомить вас с Эрнстом. Он из Восточной Германии. Надо думать, вам двоим есть о чем поговорить.

Сонни отвел Нормана в сторону.

— Ну-ка объясни, — сказал он, — чего ради ты привел в мой дом этого поганца?

К ним, сияя улыбкой, подошла Белла.

— Норман, Испания пошла тебе на пользу. Ты выглядишь просто прекрасно.

— Ты знала, — спросил Сонни, — что он приведет этого поганца?

— Я навязал его Белле, — сказал Норман. — Хотел познакомить с тобой. Думал: вдруг ты поможешь ему с работой.

Винкельман побагровел.

— Я кто, по-твоему? Иисус Христос?

— Послушай, Сонни, ты же его не знаешь. Он…

— А на кой мне его знать? И ты всерьез просишь меня, еврея, принимать этого нацистского гада?

— Он — не нацист.

— Не слишком ли многого ты просишь? — спросила Белла.

— Послушай, — сказал Сонни, — Белла тебя любит. Что бы тебе ни понадобилось: деньги, баба, лучший психиатр в Лондоне — только попроси, и все у тебя будет. Но если тебе понадобилось, чтобы я вел себя, как — этого еще не хватало — христианин, играй в эти игры у себя дома, милок. А здесь — территория на все сто процентов антиамериканская и еврейская.

— Не ерепенься, — сказал Норман.

— Попроси меня о чем-нибудь, — гнул свое Сонни. — Проверь меня.

— Он тебя дразнит, — сказала Белла.

— Пошли. — Сонни провел Нормана в кабинет, выписал ему чек на двести фунтов.

— Зачем ты привел меня сюда? — спросил Норман. — С деньгами я мог бы и подождать.

— Нас слушала Джои. Ты же не хочешь, чтобы Чарли знал — так ты мне сказал, — что его сценарий будешь переписывать ты.

— Ты думаешь, она что-то слышала?

— Нет.

— Джои все видит насквозь.

— Да брось, эта дамочка видит насквозь разве что своего мужа — заметил, как она буравит его глазами. Слушай, а что ты можешь сказать о Чарли?

— Ты это о чем?

— Дрейзин говорит, что он даже в «Красных каналах»[79]не числится.