Кто твой враг - Мордекай Рихлер

— Мне жаль, — сказал Норман. — И как я не сообразил…

— Да, — сказала Салли. — Вот именно как.

— Ну, что бы им поговорить со мной. — Язык у Эрнста заплетался. — Что бы им дать мне шанс.

— Вы оба напились, — сказала Салли. — Стыд какой.

Эрнст встал, его шатало. Лицо у него горело.

— Я хотел бы…

Салли изумилась. Никогда еще Эрнст не держался так смиренно. Уж не демонстрировал ли он перед ней, такое у нее было чувство, все свои обличья, одно за другим — проверял ее, что ли.

— …хотел бы стать вашим другом, — сказал он.

— Да-да. — Норман улыбнулся, насколько мог благожелательно. — Разумеется.

Как только он отошел — налить себе еще, Карп взмахом трости подманил Эрнста и Салли.

— Я хочу вас кое с кем познакомить, — сказал он. — Идем.

Ребячество. Чистое ребячество, Норман это понимал. Тем не менее, как только вошел в туалет, выдавил зубную пасту и вывел на зеркале надпись.

Хортон выбил трубку о каминную полку, продул ее и потянулся за бокалом.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — мы ни в коем случае не должны терять веру в американский рабочий класс.

Карп прорвался сквозь сгрудившихся вокруг Хортона гостей.

— Вот, мистер Хортон, тот парень, — сказал он, — с которым я хотел вас познакомить.

Салли разыскала Нормана в холле — он разговаривал с Сидом Дрейзином.

— Скорей, — сказала она. — По-моему, Карп строит какие-то козни против Эрнста.

— Надо думать, — сказал Карп, — вам с Эрнстом есть о чем поговорить. Эрнст был не последним человеком в ССНМ.

— Вы здесь в командировке? — спросил Хортон.

— Нет, — сказала Салли. — Он бежал. Эрнст считает, что там невозможно жить.

Норман сжал ее руку.

— Вы были студентом? — спросил Хортон.

— Нет.

— Потому что, если бы вы были студентом и сыном рабочего, в Восточной Германии вам бы дали стипендию, ведь так?

— Так. Но учиться мне пришлось бы тому, что требуется.

— Тому, что требуется обществу, вы хотите сказать?

Вокруг дружно заулыбались.

— Он же был в гитлерюгенде, — сказала Зельда Ландис. — Чего от него ждать?

— Зельда, — остановил ее Боб Ландис.

— В гитлерюгенде состояли все, — сказал Эрнст.

— Вы хотите сказать все, за исключением тех, кто погиб в газовых камерах, — сказал Хортон.

— Норман, — сказала Салли, — Норман, ну, пожалуйста…

— Те, кто примкнул к нацистам ради привилегий, теперь — ради того же — вступили в СЕПГ, — сказал Эрнст. — Всего-то и нужно было отколоть значок гитлерюгенда и приколоть значок ССНМ.

— От ваших слов разит антикоммунизмом.

— Как-никак вы были членом гитлерюгенда. Вот так-то.

— Но…

— Будь вы сыном рабочего, в Восточной Германии вам дали бы стипендию, вы же не станете этого отрицать. Но вы не желаете учиться тому, что требуется обществу. Значит, вы, как я понимаю, исповедуете полную свободу личности?

— Как сказать, я…

— Для Гитлера свобода личности была священна.

Улыбки, улыбки вокруг.

— Таких, как он, надо расстреливать, — сказала Чарна Грейвс.

— Отвечайте, Эрнст, не отвиливайте. Ведь вы хотели бы, чтобы Восточную Германию «освободили»?

— Я хотел бы, чтобы Германия была свободной, но…

— Не трудитесь объяснять. Все и так ясно.

— Они, как прежде, устраивают грандиозные парады, — кипятился Эрнст. — Они, как прежде, ходят в форме. Тогда мы маршировали во славу Гитлера, теперь во славу…

— Во славу мира, — сказал Хортон.

— Мира. — Эрнст затряс кулаком перед носом Хортона. — Если я еще раз услышу это слово, я закричу.

— Не вижу смысла продолжать дискуссию, — сказал Хортон.

Между Эрнстом и Хортоном встал Норман.

— Как вы смеете судить об этом парне с кондачка? — сказал он.

— Вы тот самый Норман Прайс? — спросил Хортон.

Норман кивнул.

— Интересно, что подумал бы ваш отец, если бы увидел, как вы заступаетесь за этого нацистика…

— А я думаю, Хортон, что вы — изувер. И меня от вас тошнит.

— Теперь мы знаем, на какой он стороне, — сказал Бадд Грейвс.

— Вот как? — Боб Ландис еле ворочал языком. — И на какой?

— Если вы не в состоянии оспорить доводы оппонента, вы, точно недоросль, пускаете в ход брань, — сказал Хортон. — Вы выпили…

— Вот это самое здравое из высказанных до сих пор суждений, — сказал Боб Ландис. — Так что предлагаю добавить.

— Норман, — попросила Белла, — ну, пожалуйста..

— Послушайте, — сказал Норман, — вы все — мои друзья…

— Для меня — это новость, — сказал Бадд Грейвс.

— …но, к сожалению, должен сказать, что вы — все до одного — меня разочаровали. За этот вечер чего только я об Эрнсте не наслушался — россказней из вторых, из третьих рук. По большей части небылиц. Да, он состоял в гитлерюгенде, как и все. Он несет всякую чушь, что есть, то есть, но разве хоть один из вас взял на себя труд обойтись с ним по-человечески?

— Мы единодушно, — объявил Боб Ландис, — единодушно решили, что твой приятель просто-таки Пол Джонс[83]нашего времени.

— Может, он и впрямь гад, — сказал Норман. — Как знать. Но я хотя бы готов взять на себя труд выяснить — так ли это.

— Теперь, когда возговорил Билли Грэм, — сказал Бадд Грейвс, — я…

— Послушайте, — сказал Норман, — чуть не всем нам пришлось много через что пройти дома. Так вот, не показались ли вам знакомыми хортоновские приемы допроса?

— Это уж слишком, — сказал Хортон. — Вы что, обвиняете меня в маккартизме?

— Вот именно. В силу утверждений такого рода, — сказал Норман. — Вы переворачиваете мои слова, как вам угодно.

— Ты что, хочешь, чтобы мы миловались с нацистами? — сказал Бадд Грейвс. — Так тебя надо понимать?

— Нет, — сказал Норман. — Но я хочу, чтобы вы перестали молиться на коммунистов. И если мне отвратительны такие процессы, как процесс Розенбергов, то не менее отвратительны и такие, как процесс Сланского[84].