Персональный апокалипсис - Татьяна Коган

Деньги! Все всегда упирается в чертовы деньги. Что это за больная, извращенная реальность, где жизнь невинного ребенка зависит от стопки бумажек?

Почему одному дается все с самого рождения – здоровье, любовь, комфорт, а другой должен зубами выгрызать право хотя бы просто существовать? Мерзавцы, наплевавшие на совесть и считающие мир личным фермерским угодьем, живут припеваючи до глубокой старости, а маленький ребенок – чье детство должно быть самым прекрасным, беспечным временем – страдает от боли и глотает таблетки. Все вокруг поднимают лозунги, борются за справедливость, проповедуют наивную идею, что, живя по чести, в конечном итоге получишь бонусы. Чушь! Если бы человечество стремилось к справедливости, оно бы давно ее добилось.

Томас сжал рукой нижнюю челюсть и несколько секунд сидел, до спазмов стискивая пальцы. Разболелась травмированная нога, а в желудке неприятно засосало. За весь день он не удосужился поесть.

Он свернулся на диване в позе эмбриона, стараясь удержать тепло, и закрыл глаза.

– Папа, я стану взрослой?

Тина стояла рядом, в шортиках и тоненькой маечке и дрожала от холода.

Он протянул руки, чтобы привлечь к себе, согреть, но она отступила назад.

– Стану?

– Конечно, воробушек! Ты вырастешь красивой девушкой, и я буду гонять твоих ухажеров, а ты будешь злиться и ругаться на меня за это. Иди ко мне, ты простудишься!

Еще один шажок назад босыми ногами.

– Врать плохо, папа. Зачем ты врешь?

Ноготки на ее крошечных пальчиках неровно покрыты розовым лаком, она сама накрасила, отказавшись от маминой помощи.

– Я не вру, воробушек. – В носу предательски щиплет, и картинка перед глазами двоится. – Все маленькие дети однажды вырастают и становятся взрослыми.

– Не все, папа, – ее личико искажает недетская гримаса страдания. – Не все…

Она разворачивается, чтобы уйти, Томас рвется вперед, но лишь хватает руками пустоту – Тина растворяется в темноте, словно ее никогда и не было.

– В фургоне два человека – водитель и «бегунок» – это тот, кто переносит деньги. Они в бронежилетах и при оружии, применять его имеют право лишь при непосредственной угрозе их жизни. Точки, откуда они забирают деньги, заранее расписаны и не меняются на протяжении следующих шести месяцев. Маршрут инкассаторы выбирают сами – в зависимости от пробок и собственной прихоти. Сегодня они могут начать с одного торгового центра, завтра с другого. Но заканчивают всегда поздно вечером банком на Ласейле-стрит, где заправляют наличкой банкоматы. Каждый банкомат наполняется тысяч на шестьдесят, если перехватить «бегунков» по пути к зданию и вырвать из рук пакеты, то большой выручки не получится. Нужно брать непосредственно фургон, тогда велика вероятность взять миллион, а то и два.

Дверь фургона открывается одновременным нажатием кнопки водителя и из отсека, где сидит «бегунок». В кабине водителя есть также быстрый вызов полиции. Внутри машины всегда остается как минимум один человек. Если водителю, например, приспичит в туалет, он должен дождаться, когда внутрь сядет напарник, и только после этого имеет право выйти. Напасть на «бегунка» и шантажом заставить водителя нажать кнопку для открытия двери не вариант – по инструкции, водитель обязан мгновенно уехать, бросив напарника и тем самым лишив нападавших дальнейшего смысла удерживать заложника, – Крайтон потянулся за бумажным стаканчиком с кофе и сделал несколько больших глотков.

– С твоих слов выходит, что рыпаться бессмысленно и дверь в фургон хрен взломаешь, – Джонни сощурился, наклонившись над столом. Они вдвоем были единственными посетителями в пустующей в столь ранний час кофейне. – Но ведь ты к чему-то ведешь, а, Железный?

– Дверь, через которую «бегунок» заносит в фургон деньги, действительно быстро не открыть. Закладывать взрывчатку нельзя – сложно рассчитать силу заряда, чтобы сорвать петли и при этом не повредить содержимое. Но помимо боковой двери есть еще задняя, которую инкассаторам запрещается открывать во время работы – только при разгрузке денег в хранилище, где куча охраны и совсем другой уровень защиты. Но есть один нюанс…