Конец одиночества - Бенедикт Велльс

Ночью я плохо сплю. Во сне перед глазами крутится один и тот же фильм – как я съезжаю на мотоцикле с автотрассы и падаю.

«Вот и все», – подумал я в последний момент, а может быть, и так: «Будет больно». То или другое – уже не помню.

Затем я просыпаюсь.

Включаю свет. По моей просьбе брат принес мне альбом фотографий и два романа: «Время летит быстро» А. Н. Романова и «Ночь нежна» Ф. Скотта Фицджеральда. Обе книжки я читал по несколько раз, но все еще люблю возвращаться к знакомым сценам и описаниям. Наконец я задремал. На этот раз никаких сновидений, одна пустота.

* * *

Утром я глубоко ушел в свои мысли, как вдруг раздался ее звонок. Она прочно застряла в Екатеринбурге: билеты распроданы, там проходит промышленная выставка.

– Я уже с трудом тут выдерживаю, – говорю я. – Когда наконец ты приедешь?

– Я скоро буду с тобой.

– Я уже чуть было сам к тебе не отправился. Похоже, что это сделать легче.

– Брось этот сарказм. С твоими титановыми пластинами и винтами тебя в аэропорту не пропустят.

Она беспокоится, как без нас дети. Я говорю, что мой брат и Элена хорошо с ними ладят, это ее успокаивает. Напоследок я еще говорю, что люблю ее, на этом мы кончаем разговор.

На этот раз Марти приходит ко мне один. Он стоит у окна, смотрит в светлое пространство. Рубашка на нем словно сшита по мерке, складки на брюках острые как бритва, однако в последнее время у него поредели волосы. Я гляжу на брата, который никогда не сентиментальничает, не грустит о прошлом, а всю жизнь из всего, что подбрасывает случай, выкраивает что-то свое, особенное. И мне вдруг представляется, как мы будем выглядеть, когда доживем до семидесяти лет. Я не выбирал себе Марти, и, в сущности, мы с ним совершенно разные, но есть одна вещь, которая отличает его среди всех остальных людей. Он всегда здесь, со мной. Вот уже сорок четыре года мы идем с ним рядом.

– Почему ты это сделал? – спрашивает он.

Я ожидал услышать этот вопрос.

– Так, значит, ты тоже считаешь, что это не было несчастным случаем?

– Почему «тоже»?

Я вспоминаю разговор с молодой женщиной-психологом, которая была того же мнения, так как на месте не обнаружили тормозного следа.

– То есть попытка самоубийства, или как? – ответил я тогда вызывающе.

Она ничего не сказала, и мои слова повисли в воздухе.

– Важно, чтобы вы не прятались от реальности, – произнесла она наконец. – Я знаю, что вы опять погружаетесь в свои фантазии. Но вам нужно принять случившееся. Вашей семье нужно, чтобы вы были с ней здесь и сейчас.

Я тогда ничего не ответил.

Я устремил на брата пристальный взгляд:

– С какой стати мне было бы убивать себя? У меня двое детей, я бы никогда их не бросил одних. Это был несчастный случай, я просто не справился с управлением.

Марти, кажется, не поверил.

– Между прочим, эта штука годится теперь только на свалку, – сказал он только. – Не понимаю, почему тебя вдруг потянуло в мотоциклисты. Это же так опасно.

* * *

После его ухода я снова пытаюсь погрузиться в мир фантазий, но на этот раз не получается. Я гляжу в окно. В воздухе стремительно летают ласточки. Я вдруг вспоминаю, что раньше, когда мне бывало плохо, я воображал, будто умею летать.

Я листаю фотоальбом. Кроме портретов жены, я больше всего люблю рассматривать фотографии моего брата и сестры. На некоторых из них сестра заснята во время какой-нибудь вечеринки с бокалом коктейля в руке, взгляд воинственный, в глазах ни капли сомнения. Пятнадцать лет прошло с тех пор, и трудно выразить словами, до чего мне сейчас не хватает Лиз.

В дверь стучат. Пришел санитар. Вместе с ним я, опираясь на костыли, выхожу на первую прогулку в больничном парке. Сломанная нога уже почти не болит, сломанная ключица тоже хорошо срастается, голова вроде совсем перестала болеть. Непривычный дневной свет слепит меня, я вдыхаю воздух всей грудью и сажусь на скамейку. Вокруг меня птичий щебет, с ясного неба на парк светит солнце.

«Она умерла», – звучит у меня в голове.

Несколько мгновений я с трудом пытаюсь овладеть собой. Отвлечься, отвлечься! В голове вихрем проносятся мысли, и внезапно перед глазами вновь встают годы, проведенные в Берлине. Я вспоминаю, как я в своей квартире, охваченный приступом дикого дурачества, в одиночестве пускался в пляс. Вспоминаю подвал в Швейцарии и упаковку ружейных патронов. Вспоминаю, как снова начал писать. Затем все убыстряющийся монтаж бессвязных кадров, и вдруг я ясно вижу то, что произошло перед аварией. На меня глядит бездна.

И я гляжу в нее.