С начала и до конца - Ольга Аникина

Мы видели, как Алексей сновал туда-сюда по мокрому саду, а над его головой плыли огромные белые облака шуршащей плёнки. В Светкином дождевике он походил на жука, который катит перед собой большой белый шар. Проходя последний раз мимо террасы, он крикнул сестре резко и зло: «Дырявый твой полиэтилен!» — и ушёл к соседскому дому.

Дождь всё лил и лил. Алексей отсутствовал уже около часа. Клубнику съели, хозяева занимались домашними делами. Ленка сидела в кресле на террасе, завёрнутая во все пледы, какие только нашлись в доме. Она листала планшет, изредка тыкая указательным пальцем в экран, и тот при этом издавал электронное кваканье.

Я попросил ещё один дождевик. Сказал, что хочу кое-что достать из багажника. Машину свою я поставил снаружи, вдоль дороги, недалеко от дачи соседей.

Старые стулья, сваленные кучей, стол и круглые мокрые пуфики с выпирающим наружу серым поролоном напоминали теперь обычную свалку.

Пианино стояло, в несколько слоёв обёрнутое плёнкой, плотно примотанной к корпусу широким скотчем. Видимо, когда Алексей начал укрывать инструмент, дерево уже изрядно вымокло и вода затекла внутрь. Но, похоже, спасателя это не пугало. Он притащил доски и разместил их под ножками инструмента. Человек в дождевике пытался придать движение своей тяжёлой ноше, обмотанной ветхим полиэтиленом и от этого похожей на большое неповоротливое животное.

Когда я подошёл, Алексей невыразительно посмотрел на меня, ничего не сказал и продолжил толкать своего мамонта, чтобы тот хоть как-то начал перемещаться по лежащим на земле доскам. Сам Алексей выглядел не очень: капюшон его дождевика сполз на затылок, бейсболка под ним вымокла, на джинсах — зелёные потёки, и парень в мокрой насквозь одежде казался совсем худым и маленьким. Несколько минут спустя он остановился, обернулся ко мне, всё ещё стоящему рядом, и сказал, не с вызовом даже, а так, как говорит человек совсем уже отчаявшийся:

— Давай, помоги-ка. Видишь, вообще никак.

Инструмент оказался тяжёлым. И ещё эта плёнка. Я потом сказал парню: не спасает она, только мешает. На что он ответил, что разворачивать полиэтилен нельзя. Ну, нельзя так нельзя.

Потом я спросил его: «Куда?» Парень ответил: «В сухое место. Куда дотащим». Я прикинул, что до террасы ещё метров двести и сказал, что такими темпами нам не управиться и до вечера. Тогда мы оставили доски в покое, взялись за корпус с двух сторон, приподняли инструмент и потащили его небольшими перебежками. С грехом пополам мы донесли пианино до макеевских ворот. Дорога была скользкой, на плёнке появились новые дырки, в местах, где мы пытались ухватиться за тяжёлый деревянный корпус.

Потом вышел Макеев, чертыхаясь. Он обозвал нас двумя придурками и встал к нам третьим. Светка открыла ворота и, пока мы поднимали свой трофей по ступенькам, быстро расчистила место на террасе. Светка уже не ворчала.

Полиэтилен размотали. Дерево стало сырым и тёмным. Малиновый бархат молоточков под несуществующей верхней крышкой почернел от воды. Резная дека с единственным торчащим из неё медным подсвечником походила на кривое старое лицо с носом на боку. На том месте, где раньше висел второй подсвечник, виднелись два неглубоких отверстия от болтов. Ножки на маленьких колёсиках стояли ровно, и пианино поместилось в угол террасы как влитое, правда, заняв почти треть её и без того небольшого пространства.

— Ну и на кой ляд?.. — задумчиво спросил мокрый Макеев неизвестно кого, скептически оглядывая новоприобретённое богатство.

— Твоя теперь фисгармония, вот и думай, куда её девать, — сказала Светка Алексею совсем уже без укора, а тот на пианино даже не смотрел. Он молча собирал разбросанные куски полиэтилена, сминая их в один большой кокон.

Больше мы о произошедшем не говорили. Всех вымокших нужно было срочно переодеть и напоить чем-нибудь горячительным. На меня нацепили чьи-то старые штаны взамен моих мокрых, брошенных к печке сушиться. Малиновая самогонка, шерстяные носки и два толстых свитера, шашлык, жаренный на сковородке, и макеевская расстроенная гитара часам к десяти вечера всё-таки остановили дождь, и измученный ливнем воздух потихоньку всхлипывал и замирал.

Я вышел из дома курить на террасу и, пока курил, чувствовал спиной это пианино, чёрт бы его побрал, — оно стояло и смотрело на меня. Не скажу, чтобы этот взгляд был дружелюбным. Скорее, старая дека уставилась на меня отстранённо и высокомерно. Кривой подсвечник торчал вбок, как длинный мундштук.

Я докурил и вернулся в дом. Там горело электричество и было тепло.

Наутро в воскресенье у меня прихватило спину, примерно в том месте, в которое ночью целился подсвечник. Я ничего никому не сказал, и мы уехали. На улице распогодилось, день обещал быть снова жарким. Пианино чернело в углу террасы, как и прежде, закрытое и угрюмое.

Что было потом — не имею понятия. И не моё это дело.