Выход А - Евгения Батурина

Я вышла под дождь, добежала до «Бурато», поговорила с Мариной Игоревной и барабанщиком Джагой, забрала кусок пирога, заботливо упакованный в яркую картонную коробочку с супергероями. К пирогу Джага добавил от себя маленький брелок с барабаном и оригинальное пожелание для Кузи: «Расти болшой, не кушать лапшой!» Я спустилась в соседний цветочный подвальчик за букетом для мамы. Пять мелких розочек мне упаковали в огромный рулон из белой бумаги – «там же дождь, намокнут!». С букетищем в одной руке и коробкой в другой я, без зонта, который мне просто нечем было открыть, поскакала через лужи домой. И сквозь шум воды услышала вдруг знакомое: «Дур-рында!»

Под вывеской салона «Люкс Плюс», прямо на асфальте стояла клетка с попугаем. Она была накрыта фольгой для мелирования и оттого имела инопланетный вид. Будто пришелец явился к нам из космоса и решил для начала почистить перышки в салоне красоты, чтобы не разочаровывать землян своим неухоженным видом. Правила светской беседы он, однако, не доучил.

– Пр-ривет, под-р-руга, – неслось из клетки. – Ну и р-р-рожа!

На крыльце по случаю дождя никто не курил. Я с трудом открыла дверь салона и вошла внутрь.

– Там попугай у вас на улице, – сказала я двум девушкам в розовом, будто они этого не знали.

– Хозяйка велела его выбросить, – равнодушно сказала одна из работниц салона, та, что в прошлый раз делала мне брови.

– Он важную клиентку рыжей тварюгой обозвал, – добавила вторая, парикмахер, и включила фен, чтобы высушить собственные волосы.

– Да никого он не обзывает, он же не человек, – вступилась я за попугая. – Он за хозяевами повторяет. Может, у них дома был рыжий кот, отсюда и лексикон.

– Я ничего не знаю! – замахала руками мастер по бровям, уязвленная словом «лексикон». – Это попугай администратора, а у нее сегодня выходной. Завтра придет – заберет, если захочет.

– К завтрашнему дню не будет уже никакого попугая. Там дождь и холод! – увещевала я. – Давайте я с хозяйкой поговорю.

– Нам проблемы не нужны, мы его и так фольгой накрыли! – отрезала добрая девушка в розовом. – И хозяйка с клиентками напрямую не общается.

– Я вам не клиентка, – выпалила я и в доказательство угрожающе помахала букетом.

На улице взъерошенный и слабеющий попугай встретил меня ласково: «Дур-рашка сер-ренькая».

Наверное, серый кот у его хозяев тоже был. Ну или мыши.

– Тебя уволили, – сообщила я попугаю. – Мы теперь оба безработные. Сегодня ночуешь у меня, а завтра составляй резюме и летай по собеседованиям, понял?

– Кар-р-рамба! – согласился попугай.

Я взяла в правую руку клетку, в левую – Кузину коробку, под мышку сунула букет. Всю дорогу до Нехорошей квартиры попугай молчал. Умеет, оказывается.

– Это тебе на Первое сентября, – сказала я маме, когда она открыла дверь.

– Примерно такого я и ожидала, – ответила мама шепотом, принимая из моих рук клетку. – А цветы кому?

Кузя спал и вроде бы не плакал во сне. Уже хорошо. Мы с мамой провели прекрасные десять минут. Поговорили об институте, студентах и коварстве Вениамина. Она подрезала у роз стебли и почти поставила их в вазу.

Но проснулся Кузя и первым делом спросил, приехал ли папа. А получив ответ, снова лег вниз лицом. Ни пирог со свечкой, ни брелок от Джаги его особенно не впечатлили. Попугай попытался оттянуть внимание на себя, проорав на всю квартиру: «Помир-раю!» Но ребенок и его проигнорировал – а может, решил, что скандальная птица ему просто померещилась.

Мама поставила Кузе градусник и сказала, что, кажется, надо вызывать скорую и делать укол – обычные жаропонижающие уже не справлялись. Услышав слово «укол», ребенок зарыдал горше, чем по папе.

Тут выяснилось, что попугай не шутил и действительно решил помереть. Нахохлился, дрожал, дышал тяжело, периодически чихал и смотрел на меня мутным глазом.

– Его надо согреть, – сказала мама, филолог, а не биолог, и пошла звонить в скорую – для внука, а не для попугая.

Я осторожно засунула руку в клетку и протянула птице палец. Попугай доверчиво на него влез – сил сопротивляться явно не было. Я завернула серое чудище в полотенце и стала осторожно баюкать. Мама в это время сидела на кровати и баюкала плачущего Кузю.

Приехала скорая – очень юный врач или фельдшер, который разулся в прихожей и вымыл руки, чем сразу покорил мамино сердце. Кузя слабым голосом сообщил, что от укола категорически отказывается. Молодой медик вступил с ним в переговоры. Мама заворачивала бутерброды Вениамина, чтобы дать их худенькому доктору с собой. Я ходила по квартире с попугаем в полотенце.

Вдруг зазвонил мой телефон.

– Антонина Геннадьевна? Жизнь прекрасна! – сказал бодрый голос.

– Обоснуйте, – попросила я и опустилась на кровать больного ребенка, не переставая качать помирающего попугая.

– Это журнал «Жизнь прекрасна», – пояснил голос. – Мы получили ваше тестовое задание и готовы предложить вам место выпускающего редактора!

Я изобразила всю радость, на которую была способна. Нет, не при таких обстоятельствах я хотела получить благую весть о работе. Но в последние полгода мои желания и планы только смешили Бога и его Вселенную.

Распрощавшись с бодрым голосом, я передала попугая маме и пошла утешать Кузю, который вроде бы согласился на укол.

На прощание юный медик, одаренный бутербродами, сказал, что птицу хорошо бы погреть под лампой. «Только клетку накройте чем-нибудь, чтобы в глаза ему не светило», – добавил доктор и поехал лечить других больных.

Укол быстро помог – Кузя перестал пылать и плакать и вскоре спокойно уснул. Мы с мамой сидели на кухне и грели попугая лампой.

– Прямо допрос диссидента, – вздохнула я. – Светим ему в лицо прокурорской лампой за то, что наговорил лишнего.

– Назови его Андрюшей, в честь Сахарова, – посоветовала мама.

– Нет уж, лучше Исаичем, в честь Солженицына. Вон какой лохматый.

– Хор-рошо, – согласился до сих пор молчавший попугай. Кажется, ему – да и нам всем – становилось лучше.