Дом с золотой дверью - Элоди Харпер

Невольничий рынок в Помпеях куда меньше огромного рынка в гавани Поццуоли, где Феликс купил Амару с Дидоной, но при виде того, как на помост выставляют человеческий товар, у Амары сжимается сердце. Запах множества потных, немытых тел почти перекрывает морскую свежесть, хоть и доносится издалека. Стоит волшебный день: волны в солнечном свете поблескивают серебром, а у горизонта разливаются синевой. В центре гавани высится богиня любви: она невозмутимо стоит на колонне посреди брызг и пены, из которой когда-то и родилась.

Венера Помпейская бдит за своим городом, повернувшись к невольничьему рынку спиной, и не видит этого омерзительного зрелища. Но до ушей Афродиты наверняка долетают голоса торговцев, выкрикивающих цены, хриплый смех и ожесточенные споры. Амара чувствует, как вокруг нарастает напряжение: оно висит в воздухе, словно дым от дров, которые вот-вот разгорятся.

Амара смотрит на Друзиллу. На красивом лице подруги нет ни малейшего признака стеснения или беспокойства. Но ведь Друзиллу в последний раз продали еще совсем ребенком. Быть может, она этого даже не помнит. Воспоминания Амары, напротив, так свежи, что в висках у нее стучит кровь, а глубоко в груди просыпается боль. Друзилла с улыбкой поворачивается к Амаре.

— Я велела Иосифу, чтобы для нас приберегли несколько человек, пока их не облапали сутенеры, — говорит она. — Он проверит, хорошо ли о них отзывались прежние владельцы.

Британника, идущая рядом с Амарой, вздрагивает. Нагретое ярким апрельским солнцем лицо британки раскраснелось и покрылось капельками пота. Амаре кажется, что Британника слишком взволнована. Наверное, в качестве охранника нужно было выбирать Филоса. Амара устремляет взгляд прямо перед собой. Недавно привезенных рабов без лишних церемоний расставляют рядами в тени ближайшего корабля. Кто-то из женщин рыдает не скрываясь, а одна из них даже пытается сопротивляться, когда у нее со спины сдергивают покрывало. Торговцы расхаживают из стороны в сторону, развешивая людям на шеи таблички, на которых значится имя, страна происхождения и история порабощения. Покупатели, раскрыв рты, таращатся на живой товар, а иногда даже щупают безответные тела, выставленные на продажу. У Амары при виде всего этого по коже пробегают мурашки и в памяти воскресают давно забытые картины. Как Дидона — тогда еще незнакомка — взяла Амару за руку, когда они оказались рядом на рынке в Поццуоли.

Друзилла замечает своего эконома Иосифа, который машет ей, стоя возле одного из торговцев. Он, должно быть, обо всем договорился.

— Все готово. — Друзилла направляется прямиком к Иосифу.

На мгновение Амаре кажется, что она не сможет пойти за Друзиллой, не сможет больше ни на шаг приблизиться к рынку. Ее охватывает безрассудный страх того, что стоит ей приблизиться к шеренге рабов, как какой-нибудь торговец сорвет с нее плащ, и тогда ей придется стоять на помосте голой и она снова станет товаром.

— Я пойду с тобой. — Британника, морщась от солнца, косится на Амару. — Пойдем, пойдем. Я тоже иду.

Амара берет Британнику за руку, испытывая одновременно стыд и благодарность, ведь сама она свободна, а Британника — нет.

— Я тебя никогда не продам, клянусь, — с жаром произносит Амара. — И освобожу тебя, как только смогу это сделать по закону. Обещаю.

— Я это знаю, — отвечает Британника таким тоном, словно ничего другого от подруги и не ждет. Чувство стыда в душе Амары лишь усиливается.

Когда Друзилла, Амара и Британника подходят к Иосифу, тот уже торгуется от имени своей госпожи. Продавец кивает Амаре, приглашая ее присоединиться, но она не может смотреть ему в глаза. Ее взгляд скользит по его рукам. Потемневшая и огрубевшая от солнца кожа, унизанные кольцами пальцы. Амара может вообразить, как эти руки прикасаются к рабам, как тащат и бьют их и как их владелец испытывает от этого законное, по его мнению, наслаждение. Амара так крепко сжимает ладонь Британники, что, наверное, делает ей больно, но британка не подает виду.

— Амара, — говорит Друзилла. — Я спросила: что ты об этом думаешь?

— Прости, не могла бы ты все повторить?

— Две флейтистки из Греции или кифаристка из Карфагена. Это лучшее, что нам могут предложить. Виктория может петь и под флейту, и под кифару, но если флейтисты стоят своих денег, то лучше взять их.

— Флейта или кифара… — бормочет Амара. — Даже не знаю…

Иосиф перекидывается парой слов с торговцем, и тот уходит за женщинами. Они стоят не в общем ряду, а чуть в стороне; рядом с ними — стройный юноша, который мучительно напоминает Амаре Филоса, но, взглянув на него еще раз, она понимает, что ей показалось. Перед Друзиллой и Амарой выстраиваются три женщины. Кифаристка с красными, заплывшими глазами держится особняком. Она то и дело пытается прикрыться, но торговец силой заставляет ее убрать руки от тела. Амара думает, что ее, вероятно, украли, как в свое время Дидону.