Моя сестра живет на каминной полке - Аннабель Питчер

Я спросил Сунью:

– Хочешь, я провожу тебя домой?

Но она сказала:

– Спасибо, не надо.

Мы помирились. Она даже взяла у меня на географии карандаши, чтобы нарисовать карту. Но все-таки было не так, как прежде. Я ей рассказал три анекдота (один – просто класс, живот надорвешь!), она даже не улыбнулась. А когда на истории вернул ей кольцо из изоленты, она убрала его в пенал, на палец не надела.

Домой я добирался целую вечность. Ноги, портфель – весили тонну. Недалеко от дома меня встретил Роджер, выскочил из кустов. Я и ему сказал: «Прости меня». Все коты охотятся. Это нормально, и мне не следует выходить из себя, если он кого придушит. Мы с ним вместе пошли домой и долго сидели на крыльце, я – спиной к двери, а Роджер – кверху пузом, задрав все четыре рыжие лапы. Я раскачивал над ним шнурок от ботинка, а он его ловил и мяукал, как будто и думать забыл про нашу ссору. Жалко, что девочки не так простодушны, как коты.

Дом, когда я вошел, показался мне каким-то странным. Пустым. Темным. Окна в каплях дождя. Батареи как лед. На кухне ничего не готовится, папа не спрашивает: «Как прошел день?» Это и было-то всего пару раз, но я уже почти привык. Серое безмолвие меня напугало. Хотелось закричать: «Папа!» – но я боялся услышать в ответ тишину и начал насвистывать и включать везде свет. А еще я боялся увидеть на кухонном столе записку: «Я так больше не могу». Записки не было, но и папы нигде не было тоже.

Вот тогда я и обратил внимание на дверь в подвал. Она была приоткрыта. Чуть-чуть. На щелку. Внизу было темно. Я щелкнул выключателем. Пусто. На ум пришел Кэндимэн, и я взял на кухне большую деревянную ложку, на всякий случай. Потом сообразил, что против железного крюка деревянной ложкой много не навоюешь. И поменял ее на штопор. Спустился на одну ступеньку. Босые ноги заныли на холодном бетоне.

– Пап… – шепотом позвал я.

Никакого ответа. Я шагнул на вторую ступеньку. В подвале, в самом низу, мигал желтый луч фонарика.

– Папа, – снова позвал я, – ты там?

Кто-то тяжело дышал. Я медленно опустил ногу на третью ступеньку, и… терпение у меня лопнуло – я ринулся вниз.

Нас ограбили! Это единственное объяснение. В подвале был полный разгром. Пола я вообще не видел – столько всего на нем валялось. Фотографии, книги, одежда, игрушки. А через край большой коробки перевешивались папины ноги.

– Как они пробрались в дом? – спросил я, еле удерживаясь на одной ноге, потому что вторую поставить было некуда. Разбитых окон я вроде не заметил. – Кто же это сделал?

Папа с головой залез в коробку. И тут я разглядел на ее боку надпись. СВЯТОЕ. Папа шарил в коробке, нащупал что-то, выкинул через голову на пол.

– Значит, это ты натворил, – прошептал я.

Папа вынырнул из коробки. В тусклом свете фонарика он казался бледным, черные волосы торчали в разные стороны. На замызганной рубашке болтался значок со словами «Мне сегодня семь лет».

– Вот, нашел, – сказал он и потряс какой-то картинкой. – Восхитительно, правда?

А это даже не было рисунком – просто пять пятнышек на смятом куске бумаги. Но я прикусил язык и кивнул.

– Они такие маленькие, Джеймс. Посмотри, какие они крошечные!

Я перешагнул через туфлю с пряжкой, через цветастое платьице и старую деньрожденскую открытку без значка и нагнулся поближе. Пятнышки оказались отпечатками ладошек. Там было два больших отпечатка, подписанных мама и папа, два маленьких, подписанных Джас и Роза, и один совсем малюсенький с моим именем внутри. Они окружали нарисованное сердце, а в самом сердце кто-то написал: Поздравляем с Днем отца! Наверное, мама. Очень уж аккуратно было написано.

Ну да, картинка милая. Но целовать ее – это уж слишком. Папа прижался губами к ладошке Джас, потом – к Розиной и снова – к ладошке Джас.

– Чудесные имена, – сказал он дрожащим голосом, который всегда действовал мне на нервы. – Жасмин и Роза. – Он погладил давнишние – сто лет в обед – отпечатки близнецов. – Такими я их и запомнил.

Я опешил.

– Джас ведь живая.

Но папа не слышал. Он закрыл лицо руками, плечи его тряслись. А меня смех так и разбирал – он же при этом икал, звучно, с подвыванием. Но я смешок подавил и стал думать про всякое грустное: про войну, про африканских детей, у которых такие пухлые животы, хотя они голодают.

Папа все говорил что-то, но за всхлипами и шмыганьем было не разобрать. Я расслышал только «всегда» и «мои малютки». Джас совсем взрослая и такая красивая, розовая, с сережкой в носу. Почему папе хочется, чтобы ей было десять лет?

Бабуля говорит: «Люди всегда хотят невозможного». Я с ней согласен. Папа хочет, чтобы Роза была жива и чтобы Джас было десять лет. У него есть я. Мне десять лет, но я не того пола. Джас подходящего пола, но не того возраста, а Роза и возраста подходящего, и того пола. Но она мертвая. «На некоторых людей не угодишь» – это бабуля так говорит.