Даже для Зигги слишком дико - Сильвия Симмонс

Вскоре Мюррей доложил Макфи, что нашел нового психиатра. Мужчину. Знаменитого. Все рекомендуют.

Внешне доктор Роберт Мэнсон был настоящий медведь: огромный, неповоротливый, грудь поросла густыми черными волосами, даже косточки пальцев мохнатые. И соответствующий облику могучий бас.

— Почему я? Почему я? — визжал Лео своим новым, высоким голосом.

— А когда вы стали рок-звездой, вы спрашивали себя: почему я? — спокойно ответствовал доктор Мэнсон. — Вы стали звездой, потому что вы — особенный!

Лео этот медведь с кошачьими повадками сразу понравился.

— По-вашему, я могу снова заниматься сексом? — спросил он доктора, к которому проникся полным доверием.

— А вам хочется? Но с кем вы хотите переспать? С вашей старой подружкой?

Лео замотал головой. Феба планировала встретиться с ним через несколько дней в Лос-Анджелесе, однако об этом даже думать было страшно.

— А ваши поклонницы… Вы ведь с ними имели дело? Расскажите мне о них. Как вы оцениваете ваши отношения?

Лео усмехнулся. Если про это начать рассказывать, то никогда не остановишься. Много сентиментальных воспоминаний было связано с малышками, которым приходилось показывать, что делать с членом, в какую дырочку совать…

Доктор слушал внимательно и терпеливо. Казалось, его ничто не шокирует. Он серьезно кивал. А в ответ на описание эскапад с мочой или прижиганием интимных мест сигаретами только хмыкал с ученым видом.

— Насколько я понимаю, — пробасил, наслушавшись, доктор Мэнсон, — вы и в сексе как в жизни. Большая баржа, которая, если разгонится, прет уже без остановки. Ей плевать на суденышки, не успевшие увильнули в сторону. Это их проблемы.

— Похоже, я понимаю, что вы имеете в виду, — отозвался Лео. Ему было отрадно, что его считают баржей, и ему было приятно, что ему разрешают, в порядке исключения, никогда даже и не пытаться тормозить.

— В вашем случае события развивались слишком стремительно. Из неизвестности на вершину славы… Такой рывок, даром что приятный, иногда наносит травмы, которые проявляются только много-много позже. Так что боль может нарастать… Но вернемся к сексу. Вы большой любитель женских грудей, так?

— О да! — признался Лео. И это звучало как диагноз.

— Ладно, — сказал доктор, захлопывая блокнот, — в следующий раз поговорим о диссоциации. Вы включаете телевизор — и видите себя. Вы раскрываете газету — и видите свою фотографию, а дальше — целую статью о себе. То есть вы как бы перестаете жить только в своем теле. Какая-то часть вас гуляет самостоятельно по свету, появляется в телевизоре, в журнале или в газете. И вы практически не в состоянии ее контролировать. Вашу душу захватали чужие грязные руки. При очередной встрече мы пройдемся по ней чистой бархатной тряпочкой.

Они общались дважды в день по несколько часов, и уже через неделю душа Лео сияла как новенькая. По крайней мере он больше не комплексовал, снова был доволен собой и находился с собой если не в мире, то в надежном перемирии. Когда он ложился спать, груди более или менее распластывались: достаточно было поднапрячь воображение — и он снова был нормальным мужчиной. Гастроли скоро закончатся, он вернется домой, где за ним будет присматривать умная, добрая и всё понимающая мама… и всё будет хорошо. Всё будет лучше прежнего.

— Рассматривайте свои груди как особенно острую форму тоски по дому, — звучал в его голове ласкающий басок. — Вы так долго не были дома, что он стал для вас чем-то отвлеченным, абстрактным. Вы когда-нибудь ездили надолго на отдых с приятелями? Во время таких отлучек из дома действуют совсем другие законы — мужская компания, свой мир, свои законы и привычки. Гастроли — тоже шоковое, необычное впечатление. Жизнь в замкнутом мирке, который целиком передвигается по стране. Вы просто не догадываетесь о силе вашей тоски по дому, по нормальной жизни…

Утром того дня, когда они выступали в Бэкерсфилде, примерно через месяц после начала его трагедии, Лео проснулся от тянущей боли в груди и странной распирающей тяжести в низу живота. Возможно, так чувствуют себя женщины перед месячными, с содроганием подумал он.

— Друг мой, вы слишком сосредоточены на физических ощущениях, — пробасил медведистый доктор Боб и тут же прибавил: — Впрочем, в этом нет ничего дурного. Когда участвуешь в гастрольном марафоне, необходимо наблюдать за своим телом, ибо оно — орудие труда.

— Ну, зациклен на себе или нет… но ведь болит!

У Лео слезы наворачивались на глаза. Он весь день был какой-то плаксивый, раздражительный. И голова раскалывалась от боли.

— К тому же завтра приезжает Феба. А у меня по-прежнему… — Лео скосил глаза на свою грудь. — Конечно, благодаря вам я с этим примирился… и все-таки…

— Да бросьте вы нервничать насчет вашей Фебы! Что страшного, собственно, может произойти? Попытайтесь взглянуть на происходящее с другой стороны. С чем нельзя бороться, с тем следует уживаться. Плывите по течению, раз уж не получается выбраться на берег. Может, со временем вам в реке понравится… Может, и Фебе понравится ваша грудь!

Вечером, перед выходом на бис, Лео сложила пополам страшная боль в паху. Зажимая живот руками, он кое-как добрался до гримерной. Остальные пошли на сцену, навстречу настойчивым аплодисментам. Публика принимала группу без особого энтузиазма, но из бессознательной жадности требовала полную программу, а значит, и положенную песню на бис.

Лео, весь в холодном поту, дотащился до туалета. Порез ниже мошонки, который он считал давно зажившим, открылся. И, похоже удлинился в сторону промежности. Его края были распухшие и красные, как… как…

Из глубокого отверстия на бедра катила густая кровь.

Лео прижал лоб к холодному кафелю и, не в силах обманывать себя дальше, разрыдался.

Гастрольный автобус «Нимфолептикс» пах сигаретами, пивом и потными мужчинами. На окна были налеплены стикеры: «Торможу, когда вижу блондинку», «Ищу глубокие чувства на одну ночь». Пока автобус катил по шоссе к Лос-Анджелесу, Кевин дремал на кушетке. Ян и Ангус в десятый раз смотрели по телевизору известную комедию.

Лео лежал лицом вверх на своей койке. Мюррей сидел на стуле рядом, склоняясь над певцом и ласково гладя его волосы.

Пах Лео был свежеперебинтован, но кровь уже успела выступить через повязку. На смертельно бледном лице Лео, и прежде некрасивом, не было, однако, ни ужаса, ни страдания. Одна кроткая обреченность.

Со стороны эта пара напоминала «Пьету» Микеланджело. Олицетворенная скорбь.

В жизни бывают моменты, когда есть уникальная возможность не то чтобы понять всё до конца, а хотя бы что-нибудь для себя уяснить. Обычно чешешь вперед, не разбирая пути — куда нога попала. А тут вдруг как будто стоишь по одну сторону черты и можешь сознательно, не спеша решить, переступать через нее или нет.

Лео пережил именно такой момент.

Он смело смотрел в будущее и больше не противился судьбе. Он переступил черту.