Третье дыхание - Валерий Попов

И дальше по коридору пошел. “Сколько можно белье вам менять?” – кому-то нянечка кричала. Тепло. Уютно. Последнее, в общем-то, на земле место, где ты еще можешь достойно себя показать. Не устраивать скандалов – мол, я не такой, как все! – а достойно все это принять.

Чтоб сопалатники сказали: “Нормальный был мужик!”

Помню, когда я лежал… пошел однажды в туалет. Окна белым закрашены. На подоконнике больничные банки с намалеванными номерами.

Посередине почему-то стремянка стоит. Мужики возле нее толкутся, как у стойки бара, на ступени ставят баночки-пепельницы. Дым – не продохнуть. Но тут дым как проявление их последней радости принимается. Последний уют. “Накурили, черти! – нянечка заглянула. -

Поспелов! Ты тут?” Маленький, скособоченный мужичок неторопливо окурок о стремянку загасил, положил в баночку. Знал он, что это последний его окурок? Наверное, знал. “Тут я”, – спокойно ответил.

“Что тебя черти носят? На операцию иди!” – “Ну что, Поспелов?

Поспел?” – сосед его усмехнулся. “Точно”, – Поспелов сказал. И просто, обыденно вышел. И больше уже никогда никуда не входил.

Нормальный был мужик! Такими, впрочем, полна курилка. В том числе и тут – из приоткрывшейся двери вместе с клубами дыма вырвался оживленный гвалт. Словно не больница, а дом отдыха.

Дальше – треск бильярдных шаров, стук костяшек домино. Хохот. Не ломаются люди. Женщины – вяжут, сплетничают, хихикают. Вот уж не думал раньше, что именно в больнице начну так человечество уважать.

Шел, вдыхая запахи. Полюби их. Может, и удастся еще и свежим воздухом подышать, недолго. Но последний твой воздух – вот. Третье дыхание. Дыши. Это – вполне достойное место.

О! Нонна навстречу идет, улыбается. Здесь не видел ее такой. Выслужил?

– Венечка!

Обнялись. Ощутил родные ее косточки. Отпрянула. Румяное, сияющее личико.

– Я сейчас, – как-то таинственно-радостно улыбнулась. Кивая – сейчас, сейчас! – скрылась в столовой. Ловко пронырнула в толпе больных – любовался ею, – вынырнула, в тоненькой ручке тарелку держала, с пюре и землистой котлетой. Начала наконец есть? Отлично!

Значит, выберемся.

– Вкусно? – я на тарелку кивнул.

– А? – Она весело глянула на меня. – Тут у одной женщины собачка маленькая – ей несу!

Господи! Упала душа. Откуда тут – собачка-то? Сама она – маленькая собачка… до старости щенок.

Просто светилась счастьем! В палату вошли. Кивнула на мой тяжелый пакет с продуктами, сказала, улыбаясь:

– Став сюды.

Вспомнила любимую нашу присказку, ожила!

Однако появление ее в палате с тарелкой было нерадостно встречено.

На койке у входа толстая девка повернулась к стене. На койке напротив седая аристократка тактично вздохнула, но все же, не удержавшись, сказала ей:

– Вы хотя бы старое выносили!

Да-а. Тумбочка и подоконник были заставлены тарелками с засохшей, протухшей едой. Ожила, стала двигаться – и вот!

– Ну хавашо, хава-шо! – весело дурачась, откликнулась Нонна. – Вот это, – сняла с подоконника одну тарелку, – сейчас унесу! – Все так же сияя, подошла к девушке у входа: – Скажите, это у вас собачка?

– Нет у меня никакой собачки! – рявкнула та.

– Извините, – доброжелательно произнесла Нонна. – Я вспомнила – это в другой палате! – Убежденно кивая, вышла с тарелкой.

– Ну, ты понял, нет?! – яростно повернулась ко мне девка.

– Надеюсь, вы поняли? – смягчила ее грубость дама. – Ваша жена… это ваша жена – или мама?.. Извините. Мы, конечно, уважаем ее возраст… и ее доброе сердце… и болезнь, но она делает наше пребывание здесь фактически невозможным. Вы чувствуете? – Ее ноздри затрепетали.

– …Да, – произнес я и стал, слегка отворачиваясь, составлять тарелки одну на другую. Но тут вошла Нонна.

– Оставь, Веча! – сияя все так же и даже больше, сказала она. -

Сейчас я эту женщину встретила, у которой собачка, она скоро зайдет!

За ее спиной я встретился взглядом с дамой. Боюсь, что я смотрел умоляюще: только Нонна начала что-то чувствовать! Нельзя же это сразу давить? Дама вздохнула. Я обещающе поднял ладонь, что должно было, видимо, означать: уладим! Потом взял Нонну за руку:

– Пойдем.

– Ты уже уходишь? Я понимаю, понимаю! – закивала. – Если женщина та зайдет без меня – попросите ее подождать, – улыбнулась она соседкам.

– Я ей все сама покажу! – произнесла она не без гордости.

Я кивнул соседкам, не глядя на них, и вывел ее за сухую, горячую ладошку. Нет, про собачку ей сказать я не в силах. Вон как радуется она. Мы шли за руку по коридору, встречая порой насмешливые улыбки: разнежились старички!

– Ну как вы живете-то там с отцом? – Она как бы сурово наморщила лоб, потом снова разулыбалась. Уж не огорчу я ее!

– Да ничего так… справляемся, – произнес я.

Она закивала:

– Ну конечно. Сейчас ведь все есть! – не без гордости проговорила она. – А вот когда мы еще в Купчине жили, ведь ни-чего не было! -

Она покачала головой. – Помню, я Рикашке нашему мясо в столовой брала, какое-нибудь второе. Садилась за стол и незаметно так вытряхивала из тарелки в пакетик. Потом выдавальщицы заметили, прогнали меня.

Она тяжко вздохнула.

Да не только в Купчине мы жили так – и когда в центр переехали, тоже было нелегко. Помню прогулку с песиком первого января тысяча девятьсот девяносто какого-то года. Странно пустые, словно после атомной войны, центральные улицы. Ледяные тротуары, песик испуганно скользит, скребет коготками по льду. Ощущение конца жизни: все витрины абсолютно пусты, магазины закрыты. Тревога: ведь не сможем мы дальше жить! Каким образом? Денег нет, и неоткуда им взяться – старые издательства кончились, новые не берут. А все, чего еще нет в пустых магазинах, подорожает, как нам благожелательно было объявлено, в сто раз! Кажется, что улицы теперь всегда будут такими пустыми! И это мы с ней пережили! Возвращаюсь с собачкой домой, сопя в тепле носом. Нонна бодро говорит: “Нисяво-о-о!” И как-то все устраивается – благодаря ее легкомыслию, неприятию трудностей, – и так и не воспринятые нами, они отступают. Сколько “темных полос” весело проскакивали с ней. Эту – проскочим?