Тонкая математика страсти - Андрей Курков

– Смирно! – скомандовал генерал. – Вацлав! Ты с первым десятком занимаешь позицию в конце набережной! Вперед!

Вацлав отсчитал десять человек, стоявших в начале шеренги, и они побежали вслед за ним на улицу.

Как только топот их ног утих, вторая десятка во главе с Тиберием помчалась к главному въезду в город.

– Георгий! – крикнул генерал, и парень с татуировкой в виде якоря на предплечье вытянулся, как струна. – Ты с третьей десяткой возьмешь на прицел площадь Святого Лаврентия!

Через минуту в этом южном заросшем виноградом дворике мы остались втроем.

– Ты, – генерал посмотрел на меня в упор. – Выбери крышу повыше где-нибудь в центре и оттуда будешь уничтожать неприятеля! Исполняй!

– Слушаюсь! – выдохнул я и, держа винтовку в руке, выбежал со двора.

На улице никого не было, и снова единственное, что я слышал, – это собственные шаги. Все еще ныла спина, но короткая передышка в южном дворике пошла на пользу, и я шел все быстрее и быстрее в сторону своей гостиницы, время от времени бросая взгляд на спокойное безоблачное небо.

Первым делом зашел к себе в номер, опустил винтовку с оптическим прицелом на кровать Айвена, а сам присел на свою. И на минутку забылся, заслушался тишиной. Захотелось закрыться изнутри и переждать весь этот грядущий ужас, но двери в гостинице замков не имели. Захотелось хотя бы что-нибудь сделать перед тем, как лезть на крышу и стрелять, хотя бы что-нибудь, не имеющее смысла! И я, достав свой спортивный костюм, переоделся в него, а брюки и футболку, подаренные Айвеном, положил себе под подушку. Больше я ничего не мог сделать и, взяв винтовку и полученные от генерала Казмо тридцать патронов, вышел из номера и поднялся на плоскую крышу гостиницы.

На крыше аккуратными рядами стояли топчаны, а в центре возвышался небольшой шахматный столик, на котором лежал ящичек с фигурами.

Я подошел к столику, вытащил из ящика несколько фигур и расставил их на нарисованной шахматной доске.

Потом перевернул ящик, высыпав все фигуры на доску, расставил их и обнаружил отсутствие двух черных офицеров и белого ферзя.

Оставив фигуры в ожидании игры, отошел на край крыши и заглянул вниз.

Привычная картина открылась моему взору: безлюдная улица, украшенная тянущимися в небо стрелами кипарисов.

С другого края крыши можно было легко обозревать ту часть города, которая примыкала к морю. И само море лежало как на ладони, украшенное ползущими к берегу линиями волн.

Прозвучала автоматная очередь, и эхо тут же повторило ее несколько раз.

Я напряженно смотрел на город, но никакого движения там не видел, а стрельба снова зазвучала, и снова эхо подхватило звуки выстрелов и понесло их вверх, к вершинам гор.

Я крутил головой, не понимая, в какой части города идет бой.

И вдруг увидел в море, совсем недалеко от берега, небольшую яхту, под надутым ветром парусом легко разрезающую волны.

Поднял винтовку. Не для того, чтобы выстрелить, а чтобы через оптический прицел рассмотреть эту яхточку.

В узком окуляре прицела увидел спину мужчины, тянущего шкант на себя.

Парус переметнулся на другую сторону, яхта грациозно развернулась, сделав правый галс, и на какое-то мгновение я увидел лицо яхтсмена.

Это был Феликс.

Закрыв глаза, я легко представил себе эту яхточку под обстрелом. И это уже был не плод больного воображения: со всех сторон звучали выстрелы, а солнце ласкало лучами море; звенели разбитые стекла, осыпаясь на булыжные мостовые, а теплый ветер заставлял яхточку нестись вперед с бешеной скоростью, сделав парус похожим на живот завсегдатая пивной.

Зажужжали моторы далеких машин.

Но горизонт был чист.

У набережной грохнули два взрыва, и я безошибочно определил: осколочные гранаты.

Я снова поднес окуляр прицела к правому глазу и посмотрел на набережную.

У бетонной лестницы, спускающейся на пляж, лежал убитый.

Промелькнул кто-то в военной форме и спрятался за бортиком причала для прогулочных катеров.

Я смотрел на этот бортик, ощущая указательным пальцем неприятный холод курка.

«Не высовывайся!» – просил я мысленно этого солдата.

А по причалу медленно прошлась тень, и я, опустив винтовку, увидел военный вертолет, летевший над набережной.

– Сопротивление бессмысленно! – вещал с вертолета металлический голос. – Вы воюете против собственных армий! Приказываю вам сложить оружие и выйти на улицы с поднятыми руками!

И тут я заметил, как после нескольких раздавшихся выстрелов разлетелось вдребезги стекло кабины вертолета и сама машина вздрогнула, остановилась на мгновение и стала медленно и неуклюже разворачиваться. Когда она повернулась другим боком, в глаза мне бросился человек в штатском с такой же, как и у меня, винтовкой в руках. Ствол его винтовки был направлен куда-то вниз и, не отрывая глаза от оптического прицела, он медленно повел ладонью вниз, показывая пилоту, что надо еще немного опуститься. И вертолет стал снижаться.

Будь этот человек в форме, я, может быть, не взбесился бы так. Но своим видом и самоуверенными жестами напомнил он мне хладнокровного наемного убийцу из одного фильма, который нам показывали во Вьетнаме, и я, рывком подняв винтовку и почти не целясь (целиться было бесполезно, потому что я чувствовал, как дрожат мои руки), нажал на курок.

Честно говоря, я не ожидал попасть, просто состояние мое было таково, что если бы я не выстрелил, пришлось бы долго еще в себе носить эту возбужденную злость. Но после выстрела мне мгновенно стало легче и уже совсем другим, не ненавидящим взглядом, я увидел, как дернулся, вскинув руки к голове, пилот вертолета, резко обернулся к нему стрелок в штатском. А машина, завалившись на бок, летела вниз, к земле, и через мгновение высекла искры из асфальта набережной все еще крутящимися лопастями винта, перед тем как взорваться, покрыв город грохотом. Куски железа, вырванные взрывом из тела машины, долетели и до моей гостиницы – зазвенели разбитые окна и посыпалось вниз стекло.

Потом восстановилась на минуту тишина – видимо, и наши, и нападавшие приходили в себя после гибели вертолета.

И в этой тишине я почти услышал, как дрожат мои руки, как стучит, словно в истерике бьется, мое сердце. И я бросил винтовку перед собой, а сам отошел к шахматному столику.

«Влип! – думал я, массируя пальцами надбровные дуги, чтобы сдержать слезы. – Снова влип! Опять разделил этот мир на «наших» и «ненаших»!.. Нет, хватит! Пошли они все к черту! Это был самый последний раз и, пусть хоть четвертуют меня, хоть акулам скормят, но никакого стреляющего железа я в руки больше никогда не возьму!»

А шахматные фигуры стояли как положено и, глядя на них, я чувствовал все более усиливающееся раздражение, теперь это раздражение относилось к ним. И, подойдя вплотную к столику, я занес над ним правую руку, готовый смести все эти молчаливые фигуры, но в этот момент замер, подумав о том, что глупо злость на самого себя вымещать на ком угодно, пусть даже на шахматах. Но все равно меня что-то не устраивало на доске и, чуть-чуть успокоившись, я понял, в чем дело. И уже более спокойным, но сильным жестом, я освободил доску от офицерского воинства, и белого, и черного, оставив на доске только пешки. Теперь пешки противостояли пешкам и было это больше похоже на жизнь.