Записки на кардиограммах - Михаил Сидоров

Странно. Вроде и родились мы с ним в одно время, и в школу одну ходили, в советскую. Линейки Выстаивали, в Артек мечтали попасть, «Через тернии к звездам» сто раз смотрели. Почему все как все, а он нет? Надпись «НЕ ВХОДИТЬ!», и не входим. А он идет. Не с парадного входа, так с черного — не с черного, так с пожарного…

— Ты в какой школе учился, Вень?

— Слушай, у меня и школ было — море. Отец военный, все детство по гарнизонам. Дальний Восток, Камчатка… дикая природа вокруг. Через лес в школу идешь — фазаны гуляют, непуганые, олени тропу переходят, бурундуки встречают — орешков ждут…

Пикнула рация.

— Восемь-шесть, вы где?

— На помойке, трезвователей ждем.

— Отзванивайтесь, работы много.

— Поняли. Ну, раз много работы, надо линять подальше. О чем я?

— О гарнизонах.

— А-а… Вот я и говорю — гарнизоны. Школы менял, только вьет. Вечным новичком был. Драться приучился, ни к чему не привязываться и везде чувствовать себя дома.

Боярин заворочался на мутной, источающей аромат наледи.

— О, проспался. Встает.

— Его счастье.

В несколько приемов тот поднялся. Упрятал в штаны член, выкинул бороду.

— Похоже, не идентифицировал.

— То-то удивится с утра.

— Уходит.

Северов взял рацию.

— Восемьдесят шестая — свободны. Клиент ушел до милиции. Отменяйте хмелеуборочную.

— Отменяем. Так, восемь-шесть, вам Громова, семнадцать, тридцать один. Сорок один год, без сознания.

Токсическая энцефалопатия и судорожный припадок со слов. Что там еще в сорок один год может быть!

— Семнадцать, тридцать один, поняли. Судороги со слов, к бабке не ходить. Это уже какой у нас: восьмой, девятый?

— А черт его знает, не считал.

— Посчитай.

— Не, не буду — примета плохая. Все равно что от свечки прикуривать или горелые спички в коробок совать.

— Ты суеверный?

— Есть немного. Свечка, спички, черная кошка… Ну, и закон подлости — это само собой.

Он улыбнулся.

— Я студентом в реанимации подрабатывал и однажды, Восьмого марта с заведующим одну смену стоял. А он сам вышел — во избежание. Не дай бог, говорит, засветитесь, хотя как раз восьмого малореально — вся клиника на рогах. Короче, заступил. А больные были тяжелые и ближе к вечеру умирать стали. С двадцати до восьми — четыре реанимационных пособия, и все четверо умерли. Мы сутки на ногах, двенадцать часов непрерывной реанимации, и ни грамма! Но все равно не поверили — вставили начальнику по самые аденоиды. Пришел лиловый: пойду, мля, напьюсь к х…ям свинячьим! Пошел и нарезался, прямо тут же, возле ларьков.

— А на скорой ты давно?

— С четвертого курса. Я после сборов в горы уехал, и там у нас спасработы случились. Присмотрелся ко мне один кекс, ну и зазвал к себе.

— Да, Вень, жизнь у тебя бурлит.

— Так так и надо, Че. Главное — никаких тебе кризисов среднего возраста…

Нам повезло, вернулись третьими. Народ уже отужинал и сидел, блаженствовал — Покрышевана часок слезла с трубки и свалила по домашним делам. Дымили сигареты, паровозили носиками чайники на конфорках. Тихо, спокойно, привычный треп:

— …выходим из лифта — пять дверей, и ни на одной номера нет. Звоним в крайнюю: скорая! А мы вас не вызывали. А какая у вас квартира? Трехкомнатная, отвечают…

— …и целый день так. Светка к вечеру вконец осатанела. Просит на вызове: дайте полотенце, пожалуйста. Родственники ей: сколько? А она им: восемь!!!

Светка выглядит плохо — совсем сдала за последнее время.

— Уйду я, наверное, не могу больше. Приезжаем — встречает в трусах. Майка одним концом заправлена, яйца висят, и ногти на ногах штопором. Сорок один год, мужик, блин… Вы б хоть штаны надели! Я у себя дома, говорит. А потом: девочки, как там на улице? Что мне надеть? Ботфорты, нах!

— Обиделся. Теперь точно жалобу накатает.

— Не накатает. У него и ручки-то нет. И конверт чирик стоит.

Я высыпал на сковородку ассорти из пельменей. Сковорода зашкварчала и плюнула маслом. В дверях возник Валька Сметании с бутылкой пятого «Арарата».

— Здорово, Валь, сдал?

Валентин с утра на категорию сдавал. Семь лет без нее отработал и вдруг очнулся, сразу первую захотел.

— Нет.

— Да ладно!

Вроде чин чинарем: документы собрал, отчет напечатал, «за корочки» в кассу внес, в назначенный день пришел — чего еще?

— Что, серьезно, не дали?

— Первую — нет. Вторую.

— А я тебя предупреждал, — это Пашка Пак влез, — не дадут тебе первую без второй. Ты ж комиссию заработка лишаешь.

— Да какой там заработок — по четвертному на рыло?

— Тут, Валь, как в анекдоте про Раскольникова: одна старушка — рубль, а три старушки — уже трешка. Долго они тебя трахали?

— Минут тридцать. Ты понимаешь, обидно: стоит куча народу, и все с пакетами: пузыри, коробки; тортики-хуертики…

Все как положено, «пузырный занос»[50].

— …заходят и через минуту обратно, уже с категорией. Кто сдал, кто подтвердил.

— А ты, значит, без пакета пошел.

— Да неудобно мне!

Сметанин у нас не от мира сего. Как ухитрился до тридцати дожить — непонятно. В дикой природе такие погибают в гнезде.

— Неудобно, Валентин, знаешь что?

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь! Знал бы, подал бы на вторую и обмывал бы сейчас.

— Так вторую я и так получил.

— Только тебя перед этим мордой по столу повозили. Остальные прошли с блеском?

— Минут за сорок.

— Нормалек, уложились. Давай свой пузырь, выпьем с горя. Да не журись, через полгода по новой сдашь.

— Ага, как же! Они меня наверняка запомнили.

— Да уж, тебя такого не запомнить трудно…

Когда коньяка мало, его лучше в чай наливать. И вкус приятный, и входит мягко, и приход незаметный. И выхлопа нет. Мы сидели, прихлебывали — отдыхали.

— Как мало все-таки надо для счастья.

— Полной гармонии все равно не бывает.

— Это потому, Валь, что ты никогда умных людей не слушаешь. Сунул бы этот «Арарат» комиссии, и была бы тебе сейчас полная гармония. Вот скажи честно: скидывался, когда на «нужды кафедры» собирали?