Песни мертвых детей - Тоби Литт

Я вытошнился на ковер, который лежит на верхней лестничной площадке.

12

Я посмотрел на тошнотину, такую желтую на фоне коричневых загогулин. Выглядело так себе. Молоко точно было обезжиренное и водянистое. Кукурузные хлопья явно раскисли. И все в какой-то слизи сверху: на птичку похоже, которую отрыгнула кошка. Даже с первого взгляда я понял, что это не похоже на обычную тошнотину.

Я решил спуститься на кухню и засунуть молоко в холодильник Я был готов к тому, что опять вытошнюсь, когда стану сгребать остатки кукурузных хлопьев в помойное ведро.

Мне вдруг стало ужасно жарко. И с лестницей творилось что-то странное — она удалялась от меня, совсем как в кино. Мне было понятно, что нужно убрать за собой, но у меня было дело поважнее — поскорее добраться до постели.

Но сначала я потащился в ванную: чтобы очистить зубы от тошнотных ошметков.

Потом пошел к себе в комнату, по дороге у меня опять в животе забурлило, но я сумел удержать тошнотину во рту и выплюнуть ее в мусорную корзину.

Пришлось поворачивать назад, обходить гадость на площадке, заходить в ванную и снова чистить зубы.

От этой ходьбы туда-сюда я страшно вспотел. Голова закружилась еще сильней, мне срочно нужно было лечь. Я положил на раковину зубную щетку, всю в голубой пене от зубной пасты.

Я настолько отупел, что забыл про тошнотину у лестницы и наступил прямо в середину. Поскользнулся и шлепнулся на задницу. Вся левая сторона пижамных штанов оказалась в тошнотной гадости.

Я встал. Тошнотина еще больше расползлась по ковру, а прямо в центре отпечатался след ноги

Я вернулся в ванную, снял пижамные штаны, бросил их в ванну и налил немного воды. Голова кружилась сильней.

На этот раз я смотрел на тошнотину внимательно и обошел ее.

Я забрался в постель. Словно в уютную норку. Мишка лежал рядом. Но мне стало хуже. Головокружение превращалось в головоболь. Голова глухо гудела.

Сколько я ни метался, сколько ни ерзал, найти удобное положение мне не удалось.

Меня вдруг словно огнем опалило, поэтому я сбросил тонкое оранжевое одеяло. А потом вроде как мороз ударил, поэтому я натянул одеяло обратно.

Боль в голове нарастала: как будто у меня в черепе орудовали паяльной лампой.

Начала цепенеть шея. Правда, я сперва решил, что отлежал ее.

Хотя я два раза почистил зубы, изо рта несло тошнотной гнилью. Мне снова захотелось вырвать.

Я встал, чтобы пойти в ванную. Голова болела так сильно, что я едва мог переставлять ноги. Теперь заболели и другие органы: локти и лодыжки.

Я обошел озерцо тошнотины. Свет в ванной резал глаза.

Я опустился на колени перед унитазом и попытался заставить себя вытошниться. Коленям было холодно от кафельных плиток на полу. Но из живота ничего не вытошнилось, кроме какой-то полупрозрачной липкой сопли.

Мне захотелось ненадолго прилечь на полу и набраться сил. Но свет был слишком ярким, поэтому я решил вернуться в постель.

Я выдавил в рот немного пасты, чтобы избавиться от гадостного вкуса.

Я старался не смотреть в ванну, чтобы от вида пижамы меня снова не затошнило.

Я переступил через озерцо тошнотины.

В комнате я поплотнее задернул шторы. Но все равно было светло. Шторы белые и в паровозиках. Их подбирали к обоям, на которых «Летучий шотландец»[4]и другие поезда.

Я натянул простыню на глаза и сложил ее пару раз, чтобы получилась плотная повязка. Мишка лежал рядом. Я хотел пить.

Голова болела так сильно, что я закричал от боли.

— Хватит! — сказал я. — Хватит.

Единственная приятная вещь заключалась в том, что мне снова захотелось спать.

Я заснул, и мне приснился странный сон: со всех сторон на меня нападали всякие разные боли, но я был как генерал-майор, который разглядывает карту крупного сражения из безопасного места вдалеке от передовой.

Меня там не было. Я чувствовал спокойствие, я контролировал ситуацию — как генерал-майор.

Бабушка с дедушкой скоро вернутся.

13

На самом деле они вернулись даже раньше.

Симптомы (теперь я знаю, что это так называется) стали хуже. Теперь в моем теле болела каждая косточка. Я ощущал каждый сустав в пальцах ног. Или мне казалось, будто я ощущаю. Головная боль то стихала, то разыгрывалась по новой — в зависимости от того, насколько я погружался в дрему.

Но сквозь всю эту боль я продолжал думать о главном: станет ли сегодняшний день тем днем, когда мать Питера разрешит нам увидеться с ним?

Основная причина, почему я желал, чтобы вернулись бабушка с дедушкой, заключалась не в том, что мне хотелось сообщить им о своем ужасном состоянии (а хуже я в своей жизни себя не чувствовал), а в том, что мне хотелось попросить их передать о нем остальным.

Услышав, как машина («Моррис Трэвеллер») свернула на дорожку, я осознал, что слишком слаб, чтобы встать и открыть дверь бабушке с дедушкой. По дому было раскидано достаточно примет, чтобы они поняли, что происходит нечто необычное. Надеюсь, они не совсем уж мячистоголовые и хоть одну примету заметят.

За окном сиял ослепительно синий солнечный день.

Я услышал, как бабушка сказала на кухне:

— Взгляни, сколько кукурузных хлопьев он оставил. Я просто не понимаю.

Это была первая примета.

Дедушка подошел к подножию лестницы и крикнул:

— Мы купили «золотые крылышки». Ты не хочешь спуститься взглянуть, пока мы не посадили?

Молчат.

— Мэтью! — крикнул дедушка.

— Очень красивая! — крикнула бабушка.

Они всегда кричат одновременно.

— Мэтью? — проворковал дедушка.

Дедушка с бабушкой стараются не подниматься по лестнице, если можно этого не делать. Я всегда приношу им вещи из их спальни. Я знаю, где что лежит. Я даже приношу им лекарства из аптечки в ванной. (Миранда тоже приносит, но они предпочитают, чтобы это делал я. Я это точно знаю.) Ну уж теперь-то они наверняка догадались, что происходит что-то не то. Я почти видел, как они недоуменно, по-стариковски переглядываются.

— Может, он ушел, — с надеждой сказал дедушка.

— И оставил после себя грязную тарелку?

— Может, он торопился.

Бабушка поднялась наверх и увидела вторую примету.

— О господи, — сказала она.

Голос ее звучал испуганно, а не сердито.

— Что такое? — прокричал дедушка.