Картезианская соната - Уильям Гэсс

Буклет остался на сиденье его машины. От этих мыслей становилось по-настоящему больно. Больные мысли следует оставлять позади. К сожалению, здесь места для боли не было отведено, как грустно, что приходится грустить в этом — пусть материальном, пусть коммерческом, и притом мимолетном — а все-таки раю. Рай есть рай, что ни говори. По пути в туалет он поднялся на несколько ступенек, ведущих к соседней двери, и обнаружил птичье гнездо из белой керамики, с двумя зелеными керамическими же птичками. У одной на шее был прицеплен «Цветочный календарь на 1994 год». Календарь имел вид колокольчика, якобы привязанного к букетику фиалок; его можно было развернуть, на одном листке умещались все месяцы, и каждый день был таким маленьким, каким и положено быть настоящему дню. В замочной скважине по-прежнему торчал ключ.

В ванной он мог бы посидеть, и не только на унитазе, но и на кресле-качалке, поставленном лицом к лицу со сверкающим удобством. Кленовое дерево качалки было отлакировано до блеска, сиденье и спинка коричневые, из одного куска ткани, связанного, как смирительная рубашка. На краю раковины была корзинка для вина, которую он раньше не заметил. В гнезда, предназначенные изначально для бутылок, Бетти всунула свернутые косметические салфетки и полотенца. Уолтер наклонился над зеркальными крыльями лебедя и увидел свое лицо, разрезанное на ломтики. Рядом с умывальником на деревянной стойке висели полотенца для рук с тщательно продуманными складками и лежали разрозненные номера «Ридерз дайджест». Закрыв дверь, чтобы заняться делом, он увидел странную корзинку, склеенную из использованных коробочек из-под дроби; в каждую был вставлен лоскуток ткани, так что все в целом выглядело, как обросший мехом язык неведомой твари. Уолтер мысленно воздал хвалу человеческой изобретательности. Ей нет пределов! Однако есть ли здесь такие полотенца, которыми не страшно вытирать руки?

Бетти и Эмери сейчас скорее всего ужинают в Семейном Наследственном Мемориале. Стол уставлен великолепным фарфором из запасов ее или его бабушки. И свечи, надо полагать, горят. Блюда накрыты крышками, и над ними витают ароматы молодого картофеля, ветчины, душистых трав. Труднее было вообразить, о чем они говорят между собою, хотя и понятно, что у Эмери останутся тот же голос и те же интонации. И в опущенных уголках маленького рта Бетти будут копиться тени, а узкие глаза на длинном лице при свечах будут блестеть еще сильнее. И зубы — такие мелкие, что казалось, будто у нее их несколько рядов — тоже будут поблескивать. Столовые приборы предков, сидр в кувшинах. Нет, кувшины скорее подходят не к ужину, а к обеду. Уолтеру захотелось свернуть кружевную скатерку и полюбоваться на полированный орех, блестящий сквозь ажурное полотно, как озеро под первым тонким ледком.

Как лучше поступить? Можно договориться еще на один день и отсюда смотаться в Мендоту, это ведь недалеко, километров сто с чем-то, отсюда по 80-й дороге, ничего сложного, потом свернуть на 34-ю. Однако он согласится только на эту комнату. Никакой другой ему не нужно. На этом он будет настаивать со всей решимостью. А где, кстати, все прочие постояльцы? Те, что в задних комнатах? Ни скрипа, ни шороха, понятное дело, если учесть музейную обстановку и всеобщую набожность.

По лестнице Уолтер спускался очень осторожно: ступеньки были разной высоты, а освещение оставляло желать лучшего; витражная Руфь растворилась в темноте, и ее окно ничем не отличалось от крашеной стены. Он увидел миссис Эмброуз — Бетти, — но издали — она сидела в столовой, в кружке электрического света, и ужинала в одиночестве, с открытой книгой. Уолтер принялся извиняться еще из гостиной, и лишь после этого решился подойти к столу. Только тогда она подняла голову.

— Комнату мы можем за вами оставить, — сказала она, — но только по цене уик-энда.

Уолтер заявил, что не собирается платить ни на грош больше.

— Цены за уик-энд ниже, — сказала миссис Эмброуз строго, словно он обязан был знать об этом.

— Ну да, — ответил Уолтер, — как я сразу не сообразил! Меньше деловых поездок по выходным, значит, меньше и приезжих.

— Вы куда-то выбираетесь? — чуть ли не весело спросила Бетти, словно перемена предмета требовала и перемены тона.

— Нет, вообще-то я думал посидеть дома.

— Что ж, садитесь и перекусите со мной, если желаете, — сказала Бетти, — совместная трапеза угодна Богу.

Междометия, произнесенные Уолтером, свидетельствовали, что если у него и есть какие-то мысли, то собраться с ними он не может.

— Мистер Эмброуз нынче вечером не стал ужинать, его не отпускает недомогание, и потому он отдыхает у себя.

Бросив взгляд на жареную куриную грудку и тушеный шпинат, Уолтер подавил последние колебания и опустился на место Эмери со вздохом благодарности. В тарелке Эмери лицо не отражалось. Вилка и нож были с бамбуковыми ручками. Бетти выбрала на блюде кусок курицы и сказала с самой широкой из своих улыбок:

— Ну а теперь расскажите мне о себе. Только (неужели она хихикнула?) постарайтесь быть правдивым, ведь Бог все слышит.

— О себе? Э-э-э… Ну да… Хмм…

Уолтер вонзил вилку в кусок курицы и с аппетитом наблюдал, как на румяной шкурке выступает прозрачный сок.