Библия бедных - Евгений Бабушкин

Л. Чуть-чуть.

Фрида. Говорят, много. Расстрелы. Как можно расстреливать? Пуля – это больно.

Л. Однажды я приговорил одного человека к смерти. Это был первый смертный приговор в Республике. Потом еще несколько. Знаете, я никогда не видел всех этих покойников. Я видел бумагу и свою подпись на бумаге. Я не очень-то верю в смерть. Смерть – это бумага. Теперь где-то далеко есть такая бумага и на меня. И однажды ко мне придет человек, и я не увижу ничего, кроме бумаги. Спрашиваете, как можно убивать во имя будущего, где не будут убивать? Солнце печет, я моложе, чем вчера, и меня не волнуют парадоксы, у меня на них осталось мало времени.

Фрида. Пуля – больно.

Л. Определенно времени на них нет.

Бумажный человек. Вчера мне было так плохо, так грустно, ты не можешь себе представить, до какого отчаяния может довести человека такая болезнь, я чувствую омерзительную дурноту и не знаю, чем это объяснить, а иногда – жуткую боль, которая ни от чего не проходит.

Фрида. Я волнуюсь, я девчонка. Я ровесница ваших дел. Родилась, а имя Троцкого уже гремело. Война, революция. Вечная ссылка. Вечная! Ссылка! Вы бежали из вечной ссылки в год, когда я появилась на свет. Я видела снег на крыше гор, но как это – бежать по равнине, полной снега? Я росла, а вы бежали по сердце в снегу и готовились вертеть планетой. В десять лет мне приснилась птица с грудями, но без головы. В тот год вы сделали революцию.

Л. Дикие сны.

Бумажный человек. Да, это я, именно я, и никто другой, это я мучаюсь, впадаю в отчаяние и все такое. Не могу много писать, потому что очень трудно наклоняться, не могу ходить, потому что ужасно болит нога, от чтения быстро устаю – впрочем, и читать особенно нечего, – остается только плакать, да и на это иногда нет сил.

Фрида. В год, когда я полюбила глаза хищника и вышла за Диего, – вас изгнали из мира, который вы создали.

Л. И вот я здесь. В мире, который заполнили вы.

Фрида. Знаете, кто я?

Л. Фрида Кало. Художница. Красивая хромая женщина с собачьим лицом. Пламенная троцкистка, как погляжу.

Бумажный человек. Я заметила, что потеряла зонтик, и мы вышли, чтобы его найти; вот так я и оказалась в автобусе, который разорвал меня в клочья. Столкновение произошло на углу, перед рынком Сан-Хуан. Трамвай ехал медленно, но водитель нашего автобуса был молод и нетерпелив. Трамвай повернул – и наш автобус оказался зажатым между ним и стеной. От толчка нас всех бросило вперед, и обломок одной из ступенек автобуса пронзил меня, как шпага пронзает быка. Какой-то прохожий, видя, что я истекаю кровью, взял меня на руки и положил на бильярдный стол.

Фрида. Леон, я вам расскажу ночь. Мне снилась пустыня и кот. Не каменистая пустыня приграничья, прозрачный кустарник и язвы лачуг, а просто большое место, полное солнца и песка. И там был дикий кот с треснувшим черепом. Красивый. Еще живой. Ворочался в песке, щурил желтые глаза и кричал. Кровавая дыра в затылке. Коты не издают таких звуков. Куда-то ползет, волочит лапы и кричит. Кричит, ползет, щурится. Закрыть глаза, взять камень и добить его, но руки были примотаны к телу. Я проснулась – тут, в кровати, в комнате, в доме, в сердце самого большого города земли, и поняла, что это я кричу от боли.

Л. Все кричат, Фрида.

Фрида. Я женщина, сломанная во всех местах. Боль. Катастрофа. Старый врач обнимал мою ногу и считал переломы. Одиннадцать. А еще дырка в животе, позвоночник в труху и стальная палка во влагалище. Боль. Полжизни со мной. Всю жизнь. Мне будет не страшно умирать, потому что я умираю каждый вечер. Все боятся исчезнуть. Я не боюсь. Мне больно.

Л. Всем больно, Фрида.

Фрида. Плохой ответ. Как вы смеете молчать, когда вам больно? Как смеете, когда мне больно? Сколько боли нужно, чтобы вы заговорили? Вы приехали помирать в теплые страны или поступите как мужчина? Один день без революции – кровь! Один день без вас – катастрофа! Со мной это случилось лишь раз, в одном ударе, в крике боли, а с ними, со всей планетой – это каждый день, по капельке боли, огромная сломанная жизнь. Почему вы молчите? Я жду, Троцкий!

Бумажный человек. Если так будет продолжаться, то лучше бы меня убрали с этой планеты.

Фрида. Впрочем, что мне с вас. Однажды вы освободите всех. Рабочих от пота и злобы. Учителей от нищеты и лжи. Врачей от бессильных слез и писателей от бумаги и лишних слов. Что мне с вашей победы? Я-то останусь в рабстве. Освободите меня от тела, Троцкий! Я убью его! Я кормлю его! Я одеваю его. Оно трахается с другим телом, пока я лежу и представляю немыслимые оттенки желтого с красным! К черту его!

Л. Я писатель, а не смерть.

Фрида. Простите. Простите. Знаете, почему улицы притихли? Знаете, почему молчат циркачи? Они ждут. Люди знают, что к ним приехал вождь мировой революции товарищ Леон Троцкий. Смерть, а не писатель. Он вел красную от крови армию сквозь снег, который они видели только на крыше гор. Они ждут. Вскиньте кулак, и они выйдут на улицы. Народ будет петь, если вы захотите. Народ будет петь ваше имя.

Л. Сменится музыка – запоет иначе. Песни дешево стоят. В Германии миллионы ходят за вскинутым кулаком. И в бывшей моей Республике тоже весело поют, с каждым годом все веселей.

Фрида. Вы нарисовали Республику, а ученики заляпали все мазней. Возьмите еще одну доску. Я пойду с вами. Буду ваша Фрида, ваша хромая тень. Буду вам кистью. Возьмите людей. У людей винтовки. Нужна красная краска. Президент – жадный и глупый коротышка, ткни его – упадет, задрыгав ножками. Нужна черная краска. Полиция боится. Рабочие приросли к станкам, а конторщики – к арифмометрам. Отдирать надо с кровью. Все содрогнется от нас. Хотите маленькую коммунистическую республику у подножья гор? Нужна белая краска.

Л. Бросьте. Подождите. Вот что. Сказка! Знаете, как один фашист целый город захватил?

Фрида. Я знаю сказки только про кровь.

Л. Вы такая молодая, а я такой старый. Я разучился так кричать. Слушайте. Был в Италии один фашист, и недурной поэт при этом. Писал звонко. Сошел с ума, как все тогда сошли. Собрал солдат и взял город. Жалкий прибрежный городишко с испуганными горожанами. Поэт изящно правил, написал конституцию в стихах, пригласил в министры скрипачей и трубачей, даже палачом у него был ювелир. Потом приплыли другие фашисты, не такие звонкие, развернули свои корабли поудобнее, дали залп по стенам, по ратуше, по дворцу и по всей этой музыке, и поэт сдал свой фальшивый город-государство – реальности.

Фрида. Нет.

Л. Так и было. Город назывался Фиуме, и было это в 1920 году. А поэта звали Габриэле д'Аннунцио, и его книги есть в вашей библиотеке.

Фрида. Но он победил. На год, но победил. Это важно.

Л. Важно, что ему было плевать на людей, если они не играют на скрипке, и был он редкая скотина.