Старые повести о любви - Дина Рубина

– Чего ты веселишься? Ты знаешь, кто она? Она дочка твоего Булдыка.

Я еще в жизни своей не видел, чтобы человек так вытаращивал глаза. Я даже испугался за бабу. Это мне уже показалось каким-то фокусом, чудовищной демонстрацией сверхъестественных возможностей человеческого глаза. Чтобы вывести ее из шокового состояния, я кивнул на пирожок и спросил:

– С картошкой?

– С капустой, – пролепетала баба. – Саша, ты нас убьешь.

– Ты всю жизнь знаешь, что я люблю с картошкой, и всю жизнь печешь с капустой, – сказал я, – для своей Маргариты, – снял пирожок с вилки и стал машинально жевать его.

– Это серьезно? – трагическим голосом спросила баба.

Она так и сидела с поднятой вилкой, как Нептун с трезубцем.

– Очень. Я ее люблю.

Баба медленно, как-то лунатически поднялась и, не глядя на меня, вышла из комнаты. И в это время зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Привет, Санек! – крикнула Ирка из столицы нашей Родины.

– Здорово, – буркнул я.

– Ну, как вы там? Как вы живете?

– Нормально, – сказал я, – как ты?

– Ой, Санек, такая неприятность у нас! Я ведь чего звоню...

– А что случилось? – быстро спросил я.

– Ну, так ведь в той посылке, что баба нам прислала, обе банки с айвовым джемом разбились.

– Ну, – я ничего не понимал. – А что случилось?

– Банки с джемом разбились, обе. Начисто. Без джема мы остались, ты так бабе и скажи.

– Ирка, – спросил я, – а что у тебя случилось-то?

– Тьфу! – воскликнула моя божественная сестра. – Позови бабу к телефону!

И тут я понял наконец, что у нее случилось. Несчастье стряслось. Беда. Банки разбились. Обе. Начисто.

– Слушай, – тихо спросил я, – а ты собираешься зимой приехать?

– Зачем? – спросила она.

– Ты собираешься зимой приехать?! – заорал я. – С ребенком повидаться?!

– Ты что, с цепи сорвался? – как-то беспомощно проговорила она. А я и в самом деле с цепи сорвался.

– Ты ребенка своего собираешься увидеть?! – орал я, – ты хоть помнишь, что у тебя дочь есть?! Или ты совсем с той сигаретой на канате запрыгалась?!

– Что ты кричишь, Саша, подожди, – слабо доносился до меня Иркин голос.

– Ты хоть помнишь еще, что ты – мать? – гаркнул я в последний раз, потому что в горле у меня пересохло, и голос осекся. И в наступившей тишине Ирка как-то речитативно и торжественно сказала:

– Помню... У меня скоро будет ребенок, Саша.

Я молчал. Не понял.

– В каком смысле? – спросил я.

– Ну, ты что-о... – тихо протянула она, и я все понял.

– Ира... а ты... это... ну... ты... как... того... – забормотал я и вдруг захохотал, безумно, до слез, хотя мне было совсем не до смеха, совершенно не до смеха, даже наоборот. Я хохотал до икоты, а Ирка кротко ждала, когда это кончится.

– Ну, молодец, – наконец, тяжело дыша, выговорил я, – ну, давай, я буду ждать. Только ты мне теперь мальчика давай. Для разнообразия...

Когда я положил трубку, я понял, что больше в этой комнате находиться не могу, я разобью что-нибудь. Правда, не было гарантии, что в другой комнате или в кухне мне полегчает, но я все-таки рванул плотно закрытую дверь, вышел, пнул дверь в кухню и увидел бабу с дедом. Они сидели рядышком за пустым, чисто вымытым кухонным столом – седенькие, горестные – и решали мою судьбу.

– Можете меня поздравить, – злорадно выпалил я, – у меня будет ребенок!

– Дуся, ну что я говорил? – встрепенулся дед. Вид у него был несколько даже торжествующий. Я бы сказал – горестно-торжествующий, но вряд ли это возможно себе представить. – Ну, что я говорил! Конечно, он вляпался в историю. Она беременна, и теперь шантажирует его, чтоб он на ней женился.

Я задохнулся.

– Ку... Кого?! Ты что?! – спросил я деда. – Совсем сбрендил?

– А этот дурак из себя благородного ломает, – продолжал дед, глядя не на меня, а на свою Дусю. Дуся внимала ему с убитым видом. – На сколько она старше его, эта невинная девочка, на десять лет?

– На двадцать пять, – сказал я тихо. – Что дальше?

– А то, что тебя спасать надо! – и тут дед поднял на меня взбешенные глаза. Это был не дед. Это был полковник.

– Я сам с ней встречусь, и все улажу. Дадим ей в зубы, сколько она потребует, и пусть катится!

Я молчал и смотрел на него. Мы с полковником молча смотрели друг на друга.

– Коля! Саша!! Вы что?! – заметалась баба. Хотя мы с полковником просто смотрели друг на друга. Может быть, баба испугалась, что во мне проснется тот, молодой, рожа усатая, который бил из-за нее смертным боем всех хахалей.

– А твоей внучке, твоей Ирке, – заговорил я и вдруг с ужасом понял, что ничего не говорю, а только открываю беззвучно рот. Тогда я взял себя в руки. – А твоей Ирке, нашей Ирке, – выговорил я, – ты помнишь, даже денег никто не предлагал. Взял бы ты те деньги за Маргариту?..

И тут дед стал как-то спокойно и медленно клониться влево. Я ничего не понял, мне показалось, что он хочет поднять коробок спичек, упавший рядом с табуретом. Но баба вдруг коротко взвыла, подхватив его голову, прижала к груди, и мы с ней поволокли деда в комнату, на тахту.

– Беги за Валентиной Дмитриевной! – крикнула баба.

Дед лежал на спине, молча смотрел в потолок и только его крепкий волосатый кулак беспрестанно сжимался и разжимался.

– Семьдесят четыре... Семьдесят пятый... – медленно и спокойно проговорил он. – Закругляюсь...

– Коля, молчи! – взвыла баба, плача и трясясь, – молчи, Коля!

Валентина Дмитриевна – в домашнем халатике, растрепанная, в тапочках на босу ногу, прибежала сразу. Она выслушала деда, почему-то напряженно глядя не на него, а на бабу и строго сказала:

– Нет, нет, Евдокия Степановна, голубчик, нет. Перестаньте плакать. Это не инфаркт.

Потом она сделала деду укол, пообещала зайти еще раз, попозже, и ушла. Дед лежал тихо, прикрыв глаза, а мы с бабой сидели рядом. Разумеется, об Иркиной новости сегодня лучше было молчать. Я попытался представить себе ее будущего ребенка – некое существо, вроде Маргариты, такое же толстое, глупое и родное, но у меня ничего не получалось. Нет, подумал я, конечно нет, ведь это будет ребенок Виктора, а Виктор – крепкий мужик, настоящий, никому он его не отдаст. И вырастет Иркин сын на манеже, и сделает его отец цирковым артистом, а к нам он будет приезжать на каникулы, и меня будет называть, как и положено, дядей Сашей...

– Саша, – проговорил вдруг дед, не открывая глаз.

– Да успокойся, – буркнул я. – Никто никакого ребенка не ждет. Турнули твоего замечательного внука, как зайца лопоухого...