Единородная дочь - Джеймс Морроу

— Очень. — Она терпеть не могла греческую кухню. — Я от нее просто без ума.

Так состоялось их первое свидание. Все было просто и мило. Они бродили, взявшись за руки, — парень и девушка. Ходили в кино, в музей Родена, в Институт Франклина, в музыкальную академию. Биолог-атеист, еврей — такой выбор папа непременно бы одобрил. И тут уж обошлось бы без дурацких шуточек, которые он отпускал всякий раз, когда Джули приводила домой Роджера Уорта.

За столиком греческого ресторана, объясняя устройство Вселенной, Говард проявлял необычайную страстность.

— Большинство людей не понимают одной простой вещи: мир уже не тот, в нем появилось нечто такое, чего раньше не было. Бам — наука — и внезапно предположение становится истинным, потому что оно истинно, Джули, а вовсе не потому, что у его сторонников самые большие приходы, самые свирепые инквизиторы или они дольше всего продержались в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». — Его глаза напоминали двух хищников, беспокойно меряющих шагами свои клетки. — Земля вращается вокруг Солнца. Бактерии вызывают заболевания. Почка — это фильтр, сердце — насос. — Говард все повышал голос, так что в их сторону уже начали оборачиваться. — Наконец, наконец-то, Джули, мы получили возможность знать!

Они решились пойти в Саутворкский экспериментальный театр и после двухчасового созерцания посредственных актеров, изливавших душу газовым печкам и стиральным машинам, наконец уединились в квартире Говарда. Его жилище было таким же всклокоченным, как и он сам. На стенах, небрежно прилепленные пластырем, висели плакаты с портретами Эйнштейна, Дарвина и Галилея, повсюду бесформенными кучами валялась одежда, на корпусе компьютера красовались засохшие круги от кофейных чашек.

— Пиво будешь?

— Кофе, — с готовностью откликнулась Джули. — И честно говоря, я проголодалась.

— У меня есть пицца, разогреем в микроволновке.

— Обожаю.

Они пировали прямо на полу, посреди разбросанных носков и старых номеров «Сайентифик Америкен». На этот раз Джули твердо решила не отступать.

— Говард, а у Вселенной есть начало? — спросила она вкрадчиво, поглаживая его руку.

— Я думаю, да. — Он наклонился, и их губы встретились. До мастерства Фебы ему было далеко, но тем не менее получилось очень даже ничего. — Статика — не моя стихия.

— Я так и думала. — Она приоткрыла рот, и их языки сплелись, словно вьюны-задиры.

— Традиционное заблуждение заключается в том, что взрыв произошел в определенной точке пространства, подобно взрыву здесь, на Земле. — Говард засмеялся, он был весь желание. — Скорее он заполнил собой все пространство, он был само пространство.

Джули легла прямо на пол, увлекая Говарда за собой, все еще наслаждаясь его языком. Ее бедро ощутило мощную эрекцию возлюбленного.

— У меня в сумочке презерватив.

Он сунул руку в валявшуюся тут же на полу кроссовку и вытащил из нее несколько презервативов, скрепленных вместе, как леденцы на палочках.

— Не беспокойся.

Пуговицы, молнии, пряжки, кнопки и крючки сами расходились под их нетерпеливыми пальцами. Окружающий хаос тут же поглотил их одежду.

— Я никогда не делала этого раньше, — призналась Джули, — вообще ни разу.

Быстрые чуткие пальцы Говарда и его проворный, раскрывающий истину язык, казалось, были везде: мяли мышечную ткань, проникали в кости, рождали в душе удивительные эфемерные узоры. Островок черных волос у него на груди походил на созвездие Андромеды.

— И после этого взрыва пространство продолжало растягиваться, как воздушный шарик или резиновое полотно. — Он распечатал презерватив и развернул его на своей обрезанной «протяженности», не переставая прикасаться к ней, рождая сладостные вибрации.

— Резиновое… — со стоном вторила Джули.

— Заметь, растяжение было одновременно изотропным и гомогенным…

Она дрожала каждой своей благословенной клеткой. Косточки словно раскалились, спинной мозг превратился в горячий желатиновый шнур, пронизывающий позвоночник. Скрипя зубами от наслаждения, она прижала к полу ладони и, словно превратившись в некую жидкую субстанцию, потекла в неведомую даль.

— То есть изученный космос не имеет центра. — Говард забрался на нее.

Наконец она коснулась берега. Глаза широко раскрылись, и взору Джули предстали покосившиеся книжные полки Говарда. «Новейшая физика», — прочитала она. «Фи-зи-ка». От этого слова отделился радужный энергетический сгусток и, вытянувшись в рассеянный луч, влился ей прямо в голову. Джули закрыла глаза. Дендриты плясали. Синапсы искрились.

— То есть какая бы то ни было привилегированная точка отсутствует, — развивал свою мысль Говард. Джули направила расширяющуюся Вселенную в себя и, смеясь, ощутила, как она пронзила ее. — Таким образом, мы должны отказаться, — он продолжал прокладывать себе дорогу аккуратными ритмичными толчками, исписывая каллиграфическими строчками стенки ее влагалища, — от всякой идеи о разлетающихся галактиках.

Клеточная биология! Аналитическая химия! Геофизика! Филогенез! Сравнительная анатомия! Кровь пела в венах у Джули, тело радовалось потоку поступающей информации, эротическому потоку экспериментально подтверждаемых знаний. Не может быть! Так значит, ее пришествие в этот мир связано с наукой? Выходит, она была послана, чтобы проповедовать Евангелие эмпирической правды?

— На макроуровне, — Говард сопел, как загнанная немецкая овчарка, — звезды почти неподвижны, они удаляются друг от друга лишь по мере того, как сам космос, — последовал низкий извечный рык наслаждения, — растет. — Он излился в нее, и Джули представила бесчисленные галактики, изображенные на его презервативе, разлетающиеся по мере того, как «Вселенная» наполнялась его семенем.

— Ты веришь, что у науки есть ответы на все вопросы? — спросила она.

— А?

— У науки, у нее есть ответы на все вопросы?

— Ох уж эти умники, которые любят говорить, что у науки нет ответов на все вопросы!

Вот оно. Свершилось. Девственность утрачена, плоть восторжествовала, мама кусает локти, миссия открыта. Да здравствует благая весть эмпирической правды! Да! О да!

— У науки есть ответы на все вопросы, — сказал Говард, вставая. — Проблема в том, что у нас нет всей науки.

— Дыши глубже, — приказала Джорджина. Мюррей повиновался. Боль все нарастала, раздирала грудную клетку, скреблась по рукам, рождая рваные пики на экране осциллографа. Как же все повязано в этом мире, думал он. Прибор работал на электричестве, добываемом из угля. Выходит, в какой-то определенный момент какой-нибудь шахтер из Западной Виргинии дал на-гора здоровенную глыбу, благодаря которой в данный момент дежурная медсестра, или кто там, еще могла убедиться, что мистер Кац все еще в числе живых.

— Бесполезно, — простонал Мюррей, сминая в кулак накрахмаленные простыни. Он был как марионетка на веревочках: катетер, трубка капельницы, хитросплетение проводов, прилепленных к груди. Измученное, затромбированное сердце посылало сигналы. «Интересно, — подумал он, — когда сигналы на мониторе исчезнут, я замечу это или к тому времени буду уже мертв?» — Что отец, что сын.