Гипсовый трубач: Дубль два - Юрий Поляков

Жарынин довез писателя до центра. Заметно посвежев от хорошего завтрака и обещанной встречи со Скурятиным, он великодушно объяснил соавтору, почему категорически разочаровался в сюжете про Леву и Таю.

– Поймите, Андрей Львович, в искусстве всегда должна быть обида! Всегда. Но мелкое, дежурное искусство обижается только на свое время. А большое, настоящее искусство обижается на вечность!

– Это ваш Сен-Жон Перс сказал?

– Конечно же он, златодумец! В нашем с вами сюжете нет главного – обиды на вечность. Ну нет ее – и все тут! Есть только ябеда на советскую власть. А сегодня, коллега, быть антисоветчиком так же неприлично, как в семнадцатом – монархистом.

– Допустим. А в сюжете про Железную Тоню есть обида на вечность?

– О! Еще какая!

– Так в чем же дело?

– Я уже думал. Не получится.

– Почему?

– Не успеем. Знаете, сколько желающих? Если Сурепкин не продешевит и отдаст историю самоубийства жены за хорошие деньги надежному продюсеру, то сможет выкупить назад свою стоматологическую клинику. У моего мистера Шмакса таких денег, увы, нет…

– А если у нас вообще не получится обидеться на вечность? – усомнился писатель.

– Тогда мы пойдем другим путем – снимем фильм про расчисленный хаос бытия.

– Как это?

– Когда-нибудь расскажу. Но мне хочется чего-то другого!

– Например?

– Ну допустим, человек узнает вдруг о своей смертельной болезни и решает убить давнего врага, отобравшего, скажем, любимую женщину…

– А при чем тут смертельная болезнь? – вздрогнул Андрей Львович, тронув нос. – Это обязательно?

– Нет, не обязательно. Это я так, к слову… – успокоил Жарынин. – Но меня, знаете, всегда интересовало, почему люди со смертельным диагнозом никогда не мстят своим врагам, чтобы хоть напоследок добиться справедливости? Розовощекие маньяки с прекрасным гемоглобином постоянно кого-то крошат из помповых ружей, а безнадежные доходяги, которым и терять-то нечего, кроме истории болезни, не прикончили на моей памяти ни одного мерзавца! Почему?

– Потому что они думают о вечном, о покое…

– А вы хотите после смерти отдохнуть, как мамонт в мерзлоте?

– Я бы предпочел прогуливаться по вечнозеленому саду! – съязвил автор «Сумерек экстаза».

– Один или с Лапузиной?

– Вдвоем интересней!

– Нет, мой друг, не прогулки вас ждут за гробом, а упорный труд! Мне, знаете, иногда кажется, на том свете мы все будем работать над ошибками.

– В каком смысле?

– В прямом. Допустим, вы умерли…

– Не надо так говорить! – вскричал Кокотов.

– А чего вы испугались? Между прочим, есть такая примета: если кто-то из съемочной группы откинулся, фильм непременно будет иметь успех!

– Да идите вы к черту! – взорвался несчастный литератор.

– Ну, хорошо, хорошо! Допустим, умер я. И попал, разумеется, в рай…

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Мне кажется, церковь не приветствует любовь втроем.

– Церковь приветствует любовь к ближнему, а способы этой любви и количество ближних можно выбирать по своему усмотрению. Не зря же нам дарована свобода воли?

– Ну, знаете, Дмитрий Антонович!

– Оставим этот богословский спор, коллега! Вы не Василий Великий, а я не Фома Аквинский. Допустим, я попал в чистилище…

– У православных чистилища нет. Это выдумки католиков, – тонко заметил Кокотов, активно воцерковлявшийся в последнее время с помощью книжки дьякона Тураева «Сто ответов оглашенному».

– Не привязывайтесь к мелочам! За гробом мы будем улучшать нашу земную жизнь.

– Как это?

– Элементарно, коллега! Вы совершали поступки, которые хотелось потом исправить? Например, в отношениях с женщинами?

– Совершал… – кивнул Андрей Львович и подумал о том, что, конечно, не надо было ему от Обиходов переезжать назад, к матери, – тогда, возможно, все бы потихоньку умялось.

– А теперь представьте, что прожитая вами жизнь – шахматная партия, и ее после смерти можно переиграть, исправив неверные ходы.

– Но ведь тогда это будет совсем другая партия!

– В том-то и дело! Каждый исправленный поступок рождает цепочку изменений в вашей жизни, и все эти бесчисленные варианты надо будет тоже переиграть, выбрав наилучший. Вам, коллега, и вечности не хватит. Какой там отдых! А самое главное, никогда нельзя сказать наверняка: вот сейчас, в данный момент, мы все еще тянем нашу первую, черновую жизнь или уже умерли и работаем над ошибками.

– Не понял?

– Что тут непонятного? Это как дубли в кино. Например, в предыдущем дубле вы психанули, выскочили из машины, и никакого кино с вами мы так и не придумали. А в нынешнем, 247-м варианте, исправленном и дополненном, вы остались со мной, хотя не уверен, что из-за сценария…

– Ну и зачем все это? – испуганно спросил Кокотов.

– Как зачем? Работая над ошибками, каждый должен выстроить свою идеальную жизнь – и тогда наступит конец света. Страшный суд – это ведь, собственно, проверка контрольных работ, как в школе. Звонок на перемену. Дети, сдавайте сочинения!

– Минуточку! Не сходится! – обрадовался писатель. – Во-первых, хорошим и плохим людям для исправления понадобится разное количество вариантов. Во-вторых, один умер еще до нашей эры, а другой – вчера. Он не успеет до звонка…

– Не переживайте, там нет времени. Сожранный саблезубым тигром дикарь и омоновец, убитый в Грозном, находятся в равных условиях. Успеют все – и хорошие, и плохие…

– А потом?

– Потом Творец свинчивает лишенные недостатков судьбы в единое целое и любуется идеальным вариантом человеческой истории. Это и есть рай.

– А что же тогда ад?

– В аду, дорогой Андрей Львович, вас заставят проживать жизни тех, кому вы напакостили! Станете, к примеру, матерью-одиночкой, брошенной мужем без денег в период лактации.

– В какой период? – опешил автор «Беса наготы».

– В период грудокормления. Но и это еще не все! Вы думаете, откуда взялись страшилки про кипящие котлы, раскаленные сковородки, чертей с острыми крюками, кровожадных чудовищ, рвущих грешников на части?