Мальчик на вершине горы - Джон Бойн

– И вы полагаете, что от вас избавились по одной только этой причине? – спросил Фюрер.

– А вы полагаете иначе?

– Я думаю, они вас боялись, – сказал Фюрер. – Точно так же, как сейчас боятся меня. Им известно ваше мнение относительно связи между нашими странами, о том, насколько она должна быть тесна. А как же иначе? Ваша бабушка, королева Виктория, приходилась бабушкой и нашему последнему кайзеру. А ваш дедушка, принц Альберт, родом из Кобурга. Наши страны тесно переплетены. Мы напоминаем два больших дуба, растущих очень близко. У нас одна корневая система. Срубите один дуб – и пострадает другой. Ухаживайте за одним – и укрепятся оба.

Герцог, поразмыслив, ответил:

– Да, в этом, пожалуй, что-то есть.

– Вас лишили права, данного вам по факту рождения, – продолжал Фюрер, гневно повышая голос. – Как вы это терпите?

– А что парнишке остается? – сказал герцог. – Дело сделано, назад не воротишь.

– Как знать, что нам уготовано в будущем.

– Что вы имеете в виду?

– В Германии скоро все изменится. Мы снова становимся сильной державой. Стараемся занять подобающее место в мире. И Англию, думаю, также ждут перемены. Вы, насколько я вижу, человек, мыслящий масштабно. Вам не кажется, что вы с герцогиней принесете куда больше пользы своей стране, если станете королем и королевой?

Герцог прикусил губу и нахмурился.

– Невозможно, – после паузы пробормотал он. – Я упустил свой шанс.

– Все возможно. Посмотрите на меня: лидер единой Германии, а я ведь из низов. Мой отец был сапожник.

– А мой – король.

– А мой – солдат, – сказал Пьеро из угла. Слова вылетели изо рта сами собой, внезапно, и оба мужчины воззрились на него в изумлении, так, словно начисто забыли о его присутствии. Во взгляде Фюрера было столько ярости, что у мальчика в животе странно екнуло, и он испугался, что его сейчас вырвет.

– Повторяю, все на свете возможно, – продолжал Фюрер через мгновение, снова повернувшись к герцогу. – Так что, при удачном стечении обстоятельств вы вернулись бы на трон?

Герцог нервно завертел головой, кусая ногти, потом внимательно осмотрел каждый и вытер руку о штанину.

– Что же. Конечно. Человек не должен забывать о своих обязанностях, – залепетал он. – И прежде всего он обязан думать о благе своей страны. И служить ей, чем только может… как только должен… должен…

Он с надеждой поднял глаза, как щенок, который просится на руки к доброму хозяину, и Фюрер улыбнулся.

– Думаю, мы друг друга прекрасно поняли, Дэвид, – сказал он. – Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас Дэвид, нет?

– Эээ…, видите ли, дело в том, что меня никто так не называет. Только Уоллис. И еще родные. Хотя они, правду говоря, в данный момент никак меня не называют. Я не получаю от них известий. Телефонирую Берти по четыре-пять раз на дню, а он не желает отвечать.

Фюрер выставил перед собой ладони:

– Простите меня. Лучше нам и дальше соблюдать формальности, ваше королевское высочество. Или, может быть, в один прекрасный день – снова ваше королевское величество, а?

Пьеро очнулся с трудом; казалось, он проспал всего только пару часов. Глаза не желали открываться, но он понял, что в комнате темно и что в темноте кто-то дышит. Человек стоял над его кроватью и смотрел, как он спит. Пьеро узнал: это был Фюрер, Адольф Гитлер. Сердце от страха оборвалось. Пьеро хотел сесть и отсалютовать, но его грубо швырнули обратно в постель. Никогда раньше он не видел на лице хозяина такого свирепого выражения – страшнее даже, чем в ту минуту, когда Пьеро встрял в беседу с герцогом.

– Значит, твой отец солдат, да? – прошипел Фюрер. – Лучше, чем мой? Лучше, чем отец герцога? Думаешь, раз он умер, так он уже храбрее меня?

– Нет, мой Фюрер, – просипел Пьеро. Слова застревали в горле. Во рту пересохло, сердце грохотало в груди.

– Тебе можно доверять, Петер? Можно? – Фюрер склонился так низко, что его усики-щеточки почти касались верхней губы мальчика. – Мне не придется жалеть о том, что я приютил тебя?

– Нет, мой Фюрер. Не придется, честное слово, я обещаю.

– Да, ты уж постарайся, – прошептал Фюрер, и Пьеро похолодел от ужаса. – Помни: предательство никогда не остается безнаказанным.

Он похлопал Пьеро по щеке и стремительно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Пьеро приподнял одеяло и посмотрел вниз, на свою пижаму. И чуть не расплакался. С ним случилось то, чего не случалось уже очень-очень давно, с раннего детства, и он не знал, как теперь будет оправдываться перед служанками. Но в одном он себе поклялся: он больше никогда и ни в чем не подведет Фюрера.