Мы в порядке - Нина Лакур

— Класс!

— Ага, и я ведь правда все запомнила. Могу теперь удалять пятна с чего угодно.

— Буду знать. Не удивляйся, если тебе как-нибудь придет посылка с грязной одеждой.

— Что я наделала…

Мы улыбаемся, перестаем шутить.

— Я скучаю по его лицу, — говорит Мейбл.

— И я.

Глубокие морщины в уголках рта и глаз, посреди лба. Короткие жесткие ресницы и глаза цвета океана. Зубы с никотиновым налетом и широкая улыбка.

— А еще он любил шутить, — говорит Мейбл, — но больше всего хохотал над собственными шутками.

— Да, это правда.

— Было еще много всего, что сложно выразить словами. Я могу попытаться, если хочешь.

— Нет, — отвечаю я. — И так достаточно.

Я запрещаю себе думать о той последней ночи и своих открытиях. Вместо этого я прокручиваю в голове все, что сказала Мейбл, воображаю эти картинки одну за другой, пока они не превращаются в воспоминания. Шарканье клетчатых тапок в коридоре. Его аккуратные короткие ногти. Звук, с которым он прочищал горло. Все озаряется мягким светом и кажется таким, как прежде. Одиночество немного отступает.

И тут я вспоминаю другие слова Мейбл.

— А почему из комнаты Карлоса все убрали?

Она поднимает голову.

— Из-за тебя. Я же говорила, что они подготовили тебе комнату.

— Но я думала, ты про гостевую.

— Она крошечная. И вообще — она же для гостей.

— А, — выдыхаю я. По кухне разносится «дзинь». — Наверно, я просто решила…

«Дзинь» повторяется. Это таймер духовки. Я почти забыла, где мы. Я не знаю, что сказать, поэтому проверяю хлеб: он уже поднялся и подрумянился.

Внутри меня что-то меняется. Темная туча уходит. Проблеск света. Мое имя на двери.

Обшарив несколько ящиков, я нахожу дырявую прихватку, на которой нарисованы пряничные человечки. Показываю ее Мейбл.

— Очень по-рождественски, — говорит она.

— Ага, правда же?

Прихватка такая изношенная, что жар противня проникает сквозь нее, но мне удается поставить его на плиту и не обжечь руку. Комнату наполняет аромат свежего хлеба.

Мы разливаем чили в две миски с разными узорами, которые нашли в шкафу, потом добавляем сметану и тертый сыр, достаем мед и масло для хлеба.

— Теперь я хочу знать, как живешь ты. — Знаю, я должна была спросить об этом несколько месяцев назад. Должна была спросить вчера или позавчера.

Мейбл рассказывает о Лос-Анджелесе, сыплет именами знакомых, говорит о том, как одиноко ей было там первые недели и как позже она наконец свыклась с новым домом. Мы смотрим сайт с работами Аны, и Мейбл рассказывает о ее последней выставке. Я разглядываю картины с бабочками, крылья которых сделаны из фрагментов фотографий; они раскрашены яркими красками, так что сами снимки неразличимы.

— Могу объяснить, о чем эти картины, — говорит она. — Но уверена, что ты и сама все поймешь.

Я спрашиваю, что слышно от наших одноклассников, и она отвечает, что Бену нравится в Питцер-колледже и что он справлялся обо мне и тоже беспокоился. Они вечно хотят встретиться как-нибудь на выходных, но Южная Калифорния слишком огромная и поездка в любую сторону занимает целую вечность, да и у них обоих пока слишком много хлопот.

— Но все равно приятно понимать, что он где-то неподалеку. Ну, не слишком далеко — на тот случай, если мне понадобится старый друг. — Она замолкает. — Ты же помнишь, что в Нью-Йорке тоже куча наших?

Я качаю головой. Я уже давно об этом не задумывалась.

— Кортни — в Нью-Йоркском университете.

Я смеюсь.

— Вот уж нет, спасибо.

— Элеанор — в колледже Сары Лоуренс.

— Я ее толком и не знала.

— Да, я тоже, но она ужасно смешная. Далеко отсюда ее колледж?

— На что ты намекаешь?

— Просто не хочу, чтобы ты была одна.

— А что, Кортни и Элеанор могут это исправить?

— Ладно, — соглашается она. — Ты права. Это уже крайние меры.

Я встаю вымыть тарелки, но, собрав их, просто убираю в сторону. Потом сажусь обратно, провожу рукой по столу, смахивая крошки.

— Расскажи о себе еще, — прошу я. — Мы сбились с темы.

— Ну, про любимые предметы я уже говорила.

— Расскажи о Джейкобе.

Мейбл с усилием моргает.

— Нам не обязательно о нем говорить.

— Все в порядке, — говорю я. — Он — часть твоей жизни. Я хочу о нем узнать.

— Я даже не знаю, насколько все серьезно… — говорит она, но я уверена, что она врет.

Я помню, как она разговаривала с ним ночью. Каким тоном сказала: «Я люблю тебя». И выжидающе смотрю на нее.

— Могу показать его фото, — говорит она. Я киваю.

Мейбл вытаскивает телефон, перебирает снимки и наконец останавливается на одном. Они сидят на пляже, соприкасаясь плечами. На нем солнечные очки и бейсболка, так что непонятно, на что тут смотреть. Но я разглядываю ее. Широкая улыбка. Коса переброшена через плечо. Голые руки и то, как она к нему прижимается…

— Вы выглядите счастливыми, — говорю я.

Слова даются легко и естественно, и в них нет ни горечи, ни сожаления.

— Спасибо, — шепчет Мейбл.

Я возвращаю ей телефон, и она прячет его в карман.

Проходит минута. А может, не одна.

Мейбл берет тарелки, которые я сложила в раковине, моет их, а еще — обе миски, кастрюлю, противень и столовые приборы. В какой-то миг я встаю и отыскиваю кухонное полотенце. Она соскребает чили с плиты, а я вытираю посуду и ставлю ее на место.