Мы в порядке - Нина Лакур

— Электричество дали, — говорю я.

Мейбл кивает и показывает на записку:

— Смешной он.

— Ага. И милый.

— Очень.

Кажется, никогда прежде я не засыпала в темной комнате, которую впервые рассматривала лишь поутру. Прошлой ночью я разглядела предметы, но не цвета. Теперь я замечаю окна — их рамы выкрашены в темно-зеленый цвет, Они бы сливались с деревьями, не будь снаружи белым-бело. На занавесках узор из желто-синих цветов.

— Как думаешь, Томми их сам выбирал?

— Надеюсь, — говорит Мейбл. — Но вряд ли.

— А как тебе кажется — он убил оленя?

Она оборачивается к каминной полке, словно чучело может ей что-то рассказать.

— Нет. А тебе?

— Нет, — отвечаю я.

Мейбл открывает пакет с хлебом и вынимает четыре кусочка.

— Наверно, мы можем вернуться, когда захотим.

Я наливаю нам кофе и отдаю ей кружку посимпатичнее. Потом сажусь на место, откуда открывается вид покрасивей, потому что мне, в отличие от Мейбл, не безразлично, на что смотреть.

У кухонного стола неровные ножки, и он качается, стоит на него чуточку облокотиться. Мы пьем черный кофе, потому что у Томми нет сливок, и едим тосты без ничего, потому что не можем отыскать масло или джем. Большую часть времени я смотрю в окно, но иногда — на Мейбл. Утренний свет у нее на лице. Волны ее волос. Она жует тост со слегка приоткрытым ртом. Слизывает с пальцев крошки.

— Что? — спрашивает она, заметив мою улыбку.

— Ничего, — отвечаю я, и она улыбается в ответ.

Не знаю, люблю ли я ее по-прежнему, но я до сих пор считаю ее невероятно красивой.

Она чистит апельсин, делит его на идеальные половинки и протягивает одну из них мне. Я бы носила ее, как браслет дружбы, если бы могла. Но вместо этого я поглощаю апельсин долька за долькой и думаю, что это значит гораздо больше. Вместе завтракать в тишине. Одновременно есть одно и то же.

— Клянусь, — говорит Мейбл, — я могла бы есть сутки напролет.

— Я купила гору еды. Как думаешь, она испортилась за ночь?

— Сомневаюсь. Было холодно.

Совсем скоро мы моем тарелки и оставляем их сушиться на кухонном полотенце. Затем складываем постельное белье на журнальный столик и собираем диван. И вот мы стоим на том месте, где ночью была кровать, и смотрим в окно на снег.

Думаешь, мы сможем вернуться сами? — спрашивает Мейбл.

— Надеюсь.

Мы находим ручку и на обратной стороне Томминой записки оставляем кучу «спасибо» и восклицательных знаков.

— Готова? — спрашиваю я.

— Готова, — отвечает Мейбл.

Но, кажется, к такому морозу невозможно быть готовым. От него перехватывает дыхание и больно дышать.

— За тем поворотом будет видно общежитие. — Это все, что я могу выдавить, потому что каждый вздох дается с трудом.

Утром Томми расчистил от снега узенькую дорожку, но она ледяная и скользкая. Приходится ступать очень осторожно. Долгое время я смотрю только под ноги, а когда наконец поднимаю голову, то вижу вдалеке общежитие. Чтобы до него добраться, нам нужно сойти с расчищенной дорожки и пойти прямо по нетронутому снегу. С первым же шагом мы понимаем, как много его выпало за ночь. Снег достает нам до икр, а брюки на нас совсем неподходящие, поэтому он просачивается сквозь них. Это больно. Мейбл в легких кожаных ботинках, предназначенных для калифорнийских улиц. К тому моменту, как мы доберемся до общежития, они насквозь промокнут и, вероятно, будут безнадежно испорчены.

Возможно, стоило дождаться возвращения Томми и попросить его отвезти нас обратно, но мы уже здесь, поэтому остается только идти вперед. По-моему, я впервые вижу такое чистое небо: я даже не догадывалась, что оно может быть таким — пронзительно голубым и ясным.

У Мейбл посинели губы; я не просто дрожу, а трясусь всем телом. Зато мы почти на месте — над нами уже возвышается здание. Пальцы окоченели и поначалу не могут согнуться и ухватить ключ, но потом мне все-таки удается засунуть его в замочную скважину. Только теперь мы не можем открыть дверь. Мы расчищаем снег руками, отталкиваем его ногами, тянем дверь; наконец она поддается и описывает дугу, рисуя одно крыло снежного ангела. А потом захлопывается за нами.