Современная английская повесть - Стэн Барстоу

— Прости, Дэзи, но чего еще ты можешь ждать от меня, пока я не выслушаю, что скажет Рег? Мало ли что ты притащила сюда за шиворот Мону — есть и другая сторона, и я полагаю, ему тоже будет что рассказать, когда он вернется домой.

— Когда — или если? Навряд ли у него хватит совести сразу заявиться назад, если хочешь знать мое мнение. И ничего удивительного. А вообще, тебя послушать — ты словно бы не веришь Моне…

— Я этого не сказала. Видимо, она знает, что говорит, мне только интересно, много ли она приплела такого, что ей померещилось.

— То есть как это «померещилось»? Она же ясно сказала…

— Ты что, ее не знаешь!

— Нет уж, позволь. Говори напрямик, при ней — пускай тоже послушает.

— И скажу! — вскипела мать, выйдя из терпения. — Да ведь она блаженная, с нее станется черт те чего напридумать! Сама знаешь — живет как во сне, дурью мучается, прости господи.

— Ой, тетя Нора! — горестно всхлипнула Мона.

— Поздно заойкала, голубушка. Не маленькая, должна соображать, прилично ли девушке заигрывать с женатыми мужчинами, увиваться вокруг, пока у них ум за разум не зайдет.

— Одну минуточку, Нора, такого я не потерплю! Моя Мона всегда была честной девушкой, при всех своих недостатках. До сих пор ни с одним мужчиной у нее ничего не было. Уж не хочешь ли ты сказать, что это она его подбила сбежать вместе?

— Может, и нет, только хорошую оплеуху для вправления мозгов она заслужила.

— И уже получила. Как пришла домой и во всем мне созналась, так сразу и получила. И когда Тед узнает, он ей еще добавит, будь уверена.

— Прости, мама, прости меня! Ох, что же я наделала…

— Тебе бы прежде себя об этом спросить, а не срамить нас перед людьми. Как я теперь соседям покажусь на глаза? Каково мне такое пережить, ты подумала? Да нет, зачем же, ведь я тебе всего-навсего родная мать…

— Переживешь, даст бог, если не будешь звонить про это на весь город да строить из себя великомученицу, — ввернула мать Джоби.

— Нора, что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается?

— Говорю, потому что знаю тебя, Дэзи. Тебя всю жизнь ущемляют со всех сторон, во всем ты ищешь обиды, когда их в помине нет, все у тебя кругом плохие, одна ты — безгрешная праведница!

— Просто я стараюсь жить честно, по справедливости, выполняю свой долг, как умею. Если бы все так делали, рай был бы на земле.

— Зачахла бы ты в таком раю, где не перед кем величаться и некого хулить! Я знаю, ты сейчас расстроена — оно вполне понятно, а все-таки есть в этом для тебя и удовольствие, и не уверяй меня, что это не так.

— Нет, вы ее послушайте! Ну, знаешь, всего я ожидала, но такого…

Джоби совсем окоченел, стоя босиком в коридорчике. Он открыл дверь и вошел в гостиную.

— Это еще что такое? Ты почему не в постели?

Он огляделся; в сумерках было видно, как виновато поникла на стуле Мона, как негодующе выпрямилась тетя Дэзи, сидя за столом; мать стояла неподалеку от камина.

— Я хочу поужинать.

— Никакого ужина нет.

— Ну хотя бы водички попить, можно?

Мать налила ему стакан воды, потом открыла буфет и дала ему два овсяных печенья.

— На, возьми, съешь наверху. Да не накроши по всей постели.

— Папа еще не приезжал?

— Нет. Он, верно, утром приедет.

Тетя Дэзи хмыкнула, и Джоби увидел, как у матери гневно поджались губы.

— Иди, иди, отправляйся назад в постель.

— Но я уже и так належался…

— Все равно. Ступай к себе.

— Бедняжечка ты мой, — вздохнула тетя Дэзи.

— Не начинай причитать, Дэзи, — сказала мать. — Джоби, ты что — не слышал? Сколько раз тебе повторять…

Джоби вышел, но не закрыл за собой дверь, а лишь неплотно притворил ее. Он снова очутился в коридорчике. Босые ноги зябли — глупо, что не догадался надеть носки, — но он не уходил. Он до сих пор не понял, что случилось, за что мать и тетя Дэзи так сердиты друг на друга, при чем тут Мона и его отец.

— Суровая ты женщина, Нора, — заговорила тетя Дэзи.

— Суровая? Это я-то? Я всегда считала: если есть кто в нашей семье суровый, так это ты.

— Ты небось и с Регом была неласкова, то-то его грех и попутал. Ни с того ни с сего мужчина так себя не поведет.

— Ах вот что, значит, это я виновата?

— Какую-то причину ты дала ему, Нора.

— Причину? Вот она сидит, твоя причина, грудастая и голоногая, нюни распустила, словно малое дитя. Разбередила мужика, святая простота, не спохватилась вовремя по дурости.

— Я лишь одно могу сказать: значит, ты в чем-то перед ним сплоховала как жена.

— Да, это ты справедливо заметила, если вспомнить, в каком я была положении последние месяцы и сколько натерпелась. А после всего этого выхожу из больницы — и что же я вижу? Что, покуда меня не было, родная племянница не растерялась и завлекла моего мужа. Жаль, что не выбрала для этого молодого холостого парня — тот живо завел бы ее в лесочек да показал, что к чему.

— А ты можешь поручиться, что твой Рег ей это не показал?

— Ой, мам, ведь я тебе говорила…

— Это ты про родную дочку, Дэзи?

— И про муженька твоего!

— Что ж, в таком случае никто нам не мешает это проверить.

— Она-то говорит — он к ней вроде почти и не прикасался.

— Это я желаю услышать своими ушами. Ну-ка, Мона, выкладывай. Далеко у вас зашло с дядей Регом?

За дверью было слышно, что Мона горько плачет. Жалобным голосом, давясь слезами, она отвечала:

— Я уже маме сказала… Он меня только целовал. Больше я ему ничего не позволяла.

— А он хотел?

— Он, это… трогал меня вот здесь. Раза два.

— Под платье к тебе не залазил руками? — Это спросила тетя Дэзи.

— Нет, я не разрешала. Хоть он и пробовал. Говорил, что я с ума его сведу. И что он меня любит и хочет со мной уехать. Я ему отвечаю, глупости это, а он все равно уговаривает. Сперва, говорит, ненадолго съездим в Блэкпул, погуляем, а после он себе подыщет другую