Встречи на ветру - Николай Беспалов

Актриса Чурикова в роли Жанны Д'Арк мне не понравилась. Может быть, я необразованная, но мне думается, что Орлеанская дева не могла быть такой. Какой? Истеричной. Вот какой.

Сеанс закончился около двенадцати ночи. Небо прояснилось, и большая луна ярко светит. Желтый свет уличных фонарей кажется неестественным, и лица прохожих странны. Или мне кажется? Подошла к дому Родиона и задрала голову. Нет ли там очередного желающего прыгнуть вниз?

В квартире тишина. Интересно, в какое время тетка-соседка приводит к себе клиентов? В комнате Родиона настолько светло, что я без затруднений приготовилась к ночи. Знала бы я, что Родион не спит, стала бы я оголяться? Да! Мне хочется, чтобы он, именно он, увидел меня обнаженной. Что это, распущенность? Или все же нормальное желание здоровой женщины, не растратившей свой потенциал? Эка, как я выразилась! Что последовало потом, я скрою.

Утро. Не было кофе в постель, не было слюнявых и дурно пахнущих с ночи поцелуев. Было просто хорошо. Я смотрела на сильное, красивое тело мужчины, и все во мне трепетало. Не думала, что созерцание обнаженного мужского тела может вызывать так много эмоций. Но вот что странно. Во мне ни капельки похотливого желания. Я смотрю на него как на некое произведение искусства. Не думайте, что мы, провинциалы, чужды прекрасному. И у нас в Жданове есть музей изобразительных искусств.

– Ты дома не сиди, – говорит мне Родион, уже полностью готовый к выходу из дома. – Сходи в Эрмитаж. Деньги я оставил на тумбочке. – Я возьму их. Заработаю и отдам. – Там и на обед в столовой хватит.

Ушел Родион. На часах полвина седьмого утра. Музеи открываются в десять, так что времени у меня навалом. Родион оставил мне тарелку каши и две сардельки. Никогда раньше я так плотно не завтракала. Покушала и задумалась. Есть о чем мне подумать. За двое суток со мной произошло столько событий, что хватило бы на год. В поезде я познакомилась с человеком из той породы, что папа называл прирожденными начальниками. Как кстати вспомнила об отце. Где же его дневник? Есть время почитать его. Дневник отца я обнаружила на самом дне чемодана. Вот она. Ученическая тетрадь в клеточку. Почерк у отца почти каллиграфический. Видно, писал отец обыкновенной вставочкой. Такой и я писала до девятого класса. Потом нам разрешили писать новинкой, шариковой ручкой. На первом листе читаю: «Дневник Тиунова, старшего стивидора морского порта города Жданов».

Первая запись: «Сегодня восьмое марта 1953 года. Умер Сталин. В коллективе полная растерянность. Некоторые особо нервные товарищи говорят, что теперь не избежать войны с американцами. Думаю, это полная чушь. Хотели бы американцы уничтожить СССР, долбанули бы атомными бомбами уже в сорок седьмом году. Работы в порту много».

На этом дневник прерывается. Что-то отвлекло отца. Но что? Читаю дальше.

На второй страничке: «Пятое июня 1953 года. В Москве началась борьба за власть. Тот, кто долгие годы был наиболее близок к Сталину, арестован и обвинен в шпионаже. Смеху подобно. Первый заместитель Председателя Совмина СССР, бывший во время войны членом Государственно комитета обороны, депутат Верховного Совета СССР, в конце концов, член Политбюро ЦК КПСС. И это шпион! Не он ли организовал работы по созданию атомной бомбы!».

Я поражена. Как много знал отец! Когда он писал эти строки, мне было шесть лет, и я хорошо помню то время. Как же иначе? Отца я помню всегда веселым, шутившим. Приходит домой и там становится как будто светлее. Но прочь мои воспоминания. Надо читать. Время летит, и хочется всё-таки побывать в Эрмитаже. Итак, далее: «Начальник порта созвал большое совещание. Как с цепи сорвался. Никогда раньше не повышал голоса, а тут буквально в крик. Все виноваты. Грузчики работают спустя рукава. Стропали крепят грузы так, что того и гляди сорвутся в море. Сидел и ждал, когда дойдет очередь до нас. Обошлось. В конце заявил, что мы все будем уволены. Простои судов превышают все нормативы, государство за это платит валютой. Одно утешение – дочь».

Вот ведь как. Я утешение.

Мама моя родная! Уже половина десятого. Спрятала тетрадь в чемодан и убежала из дома. В след услышала: «На гулянки побежала приживалка, хозяин из дома, и она по мужикам».

Что взять с содержательницы тайного борделя? Мыслит, как живет.

Затиснулась в автобус номер двадцать пять и поехала. Мысли мои об отце. Как мало, до стыдного мало я знаю отца. Автобус, провизжав тормозами, остановился у Марсова поля. Выцветшие стяги повисли. Наледь легла на гранитные глыбы. Едва заметно колыхался вечный огонь. Ветер задувал под юбку. Климат не для прогулок, и потому я бегом отправилась на набережную. До Эрмитажа метров пятьсот. Успела промерзнуть до кишок, пока добежала. Впорхнула в вестибюль. Спасибо тем, кто дает в городе Ленина тепло. В вестибюле тепло. Вот такая получилась тавтология. И такое слово я знаю. Так как я не студентка и не воин Советской Армии, то пришлось мне выложить за билет его полную стоимость. Аж двадцать копеек.

Тетя в униформе спросила меня:

– Вы будете ждать группы или самостоятельно пойдете?

– А долго ждать? – спросила так просто. Торопиться мне некуда.

– Было бы воскресенье, недолго, но и с что с группой, что без неё ты, девушка, всю тысячу помещений не обойдешь и миллион произведений не осмотришь. Иди уж.

– Подскажите, с чего начать. – Я не гордая.

– Начни с Древнего Египта. Мумии посмотришь.

На кой мне мумии? Я красоту хочу смотреть. Пошла одна. Номерок из гардероба сунула в карман. Знала бы, что он дырявый, в рот бы запихнула. Поднимаюсь по лестнице красоты неописуемой, и тут мне стало не по себе. Подкатило. Как можно наслаждаться шедеврами живописи, когда тебя тошнит? Наверное, тот кусок колбасы, что я, уходя, съела, был давнишний. «Ничего, – решила я, – не последний день я в Ленинграде». Спустилась в гардероб, а номерка-то и нет. Тетка за барьером отказалась выдать мне пальто. Свое пальто я вижу. Вон оно, висит на вешалке. Народу мало же. Я и так, и сяк её упрашиваю. Говорю, мое пальто старое. Кому оно кроме меня нужно? Она стоит на своем.

– Много вас таких ушлых. А мне потом платить из своего кармана. Я вам, – бурчит, – не Рокфеллер.

Стоим, препираемся, а меня все больше мутит. Ещё секунда – и вытравит. Побежала в туалет. Освободила желудок – вы уж меня простите, – и стало легче. Но пальто нет.

Вернулась.

– Ты беременная? – сочувственно спрашивает гардеробный начальник. Я согласно мотаю головой.

– Пиши заявление. – И тут бюрократия. – Пойду к бригадиру. Как он решит, так и будет.

Ноги подкашиваются. Озноб бьет. Худо мне. Скорее бы в комнату к Родиону.

– Это ты номерок потеряла? – подошел пожилой мужчина, лет так на пятьдесят.

– Я, но я не нарочно, – совсем как в детском саду.

– Благодари солдата срочной службы товарища Сидорова. Это он нашел твой номерок и принес нам.

Как я долетела до остановки автобуса, не помню. Озноб бьет, холодный пот течет по лбу. Опять стало тошнить. Доехать бы и не умереть. Доехала и не умерла. Дома, скинув пальто и шапку, я почувствовала, что я вся горю. Хорошо бы измерить температуру, но вряд ли у Родиона есть градусник. Я и искать не стала. И без него ясно: температура моего тела зашкаливает. Ещё немного, и кровь свернется.