Вышли из леса две медведицы - Меир Шалев

Не знаю, что мне больше нравится — само ныряние или мое умение нырять. Так или иначе, это приятно, а со времени нашей беды — еще и успокоительно. И полезно. Похоже на невесомость или на полет в замедленной съемке. Я не из тех, кто ныряет на глубину. Мне вполне достаточно двух метров под поверхностью. Я скольжу надо дном, парю там, точно какая-то подводная птица. И всегда, когда я ныряю, мне хорошо и хочется плакать. Может быть, я даже и плачу, не знаю. Когда по лицу течет вода, трудно различить, течет ли по нему еще что-нибудь. Слезы или пот, если под водой вообще потеют.

Я помню: как-то раз когда я была еще девушкой, как говорят наши старухи, и плавала в нашем общественном бассейне, я высунула голову в точности рядом с Хаимом Маслиной, который сидел возле трамплина и старался произвести впечатление на незнакомую мне девицу, какую-то гостью из города. Не помню, рассказывала ли я вам об этом ничтожестве — он внук того Ицхака Маслины, тоже ничтожества, который был соседом дедушки Зеева и, подобно ему, принадлежал к числу основателей нашей мошавы. Короче, когда я высунула голову, чтобы набрать воздух, это ничтожество посмотрело на меня и произнесло: «Как это может быть, чтобы у девушки с такими масисинькими сисями были такие здоровенные легкие?»

Я не разозлилась и не обиделась. Мне нравятся мои масисинькие сиси, и я им тоже нравлюсь. Иногда я даже говорю им: «Как хорошо, что мне достались такие, как вы, а не такие, как, например, у Далии». А иногда они мне говорят: «Как хорошо, что нам досталась ты, а не она». Да-да, они у меня умеют разговаривать, но они не склонны говорить с чужими людьми — только со мной, и друг с другом, и с Эйтаном, когда с ним еще можно было говорить. Ну, не важно. Я посмотрела на Хаима Маслину и сказала: «А как это может быть, чтобы в семье с такими масисенькими мозгами вдруг появился такой гений». И нырнула себе дальше своей дорогой.

Кстати, десять лет назад, во время нашей ежегодной школьной экскурсии в Иорданскую долину, я взяла своих учеников на Кинерет, на тамошнее кладбище, к могиле поэтессы Рахели[61], и там прочла им ее стихи: «Буду ждать тебя до скончания дней, как ждала праматерь Рахель», — потому что именно это я шептала тогда по ночам своему исчезнувшему первому супругу. Потом я показала им также могилу Берла Кацнельсона[62], который лежит там между могилой жены и могилой возлюбленной. А после всех этих культурно-воспитательных мероприятий позволила им немного поплавать в самом озере. И поскольку к нам присоединились несколько девочек, мальчишки решили устроить соревнования — кто донырнет до буйка, что в пятидесяти метрах от берега.

Никому из них это не удалось, и после того, как они вышли из воды, я спросила, разрешается ли учительнице тоже участвовать в соревновании. Они захихикали, и кто-то из них спросил:

— Что, учительница Рута, мы наконец увидим вас в купальнике?

— Не совсем, — сказала я. — Я люблю плавать в коротких штанах. И я спорю, что нырну даже дальше буйка.

Кто-то сказал:

— А я спорю, что нет.

Я спросила:

— На что спорим?

Он сказал:

— Учительница Рута, я дам вам шекель за каждый метр, который вы пронырнете дальше буйка, а вы дадите мне шекель за каждый метр, на который вы не доплывете до него.

Я спросила, кто еще спорит, и поднялись еще десять рук.

Ну, продолжение вы можете сами себе представить. Я вошла в воду до талии, сделала им ручкой «Привет!», нырнула и через три с половиной минуты, которые напугали их до смерти, вынырнула на двадцать — тридцать метров дальше буйка. Помахала им рукой, набрала воздуха и вернулась под водой на берег.

Они были потрясены.

— Ну, вы прямо ас, учительница Рута. А что еще вы умеете делать?

Хороший вопрос. Действительно, что? Говорить. Причем бесконечно, как вы уже, наверно, обратили внимание, Варда. И еще я умею ответить как следует тому, кому это причитается. Что называется, «отрезать», как я отрезала тогда Хаиму Маслине в бассейне. И я умею ждать, долго ждать, я двенадцать лет ждала возвращения моего первого мужа, и его стоило ждать. Я также неплохо умею плакать, но в первых трех занятиях я особенно сильна.

Мои ученики, обиженные и возбужденные, как только могут обижаться и возбуждаться взрослеющие старшеклассники, снова стали нырять, и самый любимый мой ученик, Офер Маслина — кстати, сын того самого Хаима Маслины, — при этом едва не утонул. Этот Офер, надо вам сказать, был парень в своем роде особенный. Не самый лучший мой ученик и тем более не самый прилежный, но самый необычный и самый интересный. Было в нем нечто такое, что я очень ценю и люблю, — голова, устроенная иначе, чем у других. Я бы сказала, что он сумел победить тот генетический материал, которым наделила его семья, ублюдочная во многих поколениях. Расскажу вам случай, который произошел у меня с ним на одном из моих уроков. Помните, в Танахе есть история о пророке Елисее, который проклял детей, смеявшихся над его лысиной. Они смеялись над его лысиной, он их за это проклял, а когда пророк кого-то проклинает, то обязательно следует наказание: «Двое медведиц вышли из леса и растерзали из них сорок два ребенка». Так написано в Танахе[63]. Сейчас, когда я вам это рассказываю, я думаю — жаль, что бабушка Рут не могла так проклясть тех детей, которые бежали за ней, когда она шла в поле за трактором, и смеялись над ней.

Ну, не важно. Когда я разбирала с ними этот отрывок, особенно тяжелый для меня из-за Неты, я сказала им, что пророк Илья, учитель Елисея, обычно более нетерпимый и жесткий из них двоих, не поступил бы так ужасно с детьми и, уж конечно, не из-за насмешек над его лысиной. И тут вдруг Офер прервал свое обычное занятие (он все время рисовал в тетрадке такие маленькие рисуночки, кучу маленьких улиток, тесно прижатых друг к другу) и поднял руку.

— Да, Офер, что ты хотел спросить?

(А про себя: «Какой славный мальчик!»)

И снова вслух: