iPhuck 10 - Виктор Пелевин

Это оказалась старая запись – из тех времен, когда Вещая Обезьяна была еще живой и висела в клетке над студийным столом, а размоченный в молоке мякиш, которым она кидалась в участников, был самым настоящим.

За столом сидели пятеро – юноша в эпатажном наряде из желтой гофрированной бумаги («современный художник», сообщили титры – возможно, система так подстраивалась под Мару), два примелькавшихся московских негра в пестрых цилиндрах и две жирные женщины в бикини с символом «согнутый фингер», означающим протест против патриархальных шаблонов женской сексуальности – одна в красном, другая в синем. Над ними мерцала тема выпуска:

SURVEILLANCE CAPITALISM[15]

устарело ли это понятие за последние полвека?

Художника и женщин я раньше не видел, а негров замечал давно и часто – это были братья, бывшие пираты из Сомали, жившие с того, что их приглашали на разные телепередачи ради diversity[16]. Ниша была хлебной, но узкой – для третьего брата корма в ней уже не хватало.

Вся глянцевая поверхность стола работала как телепромптер – можно было читать текст, скосив глаза вниз. В общем, типичный сеттинг для обсуждения прогрессивной повестки.

Обезьяна метнула мякиш.

– Я не думаю, что понятие «surveillance capitalism» устарело, – сказал гофрированный юноша, когда мокрый комок шлепнул его по темени. – Скажу честно и откровенно, это именно то, что нужно художнику для борьбы. Звучит хищно и жестоко. Отчетливо присутствуют осуждающе-революционные коннотации. Вероятен серьезный грант от структур, уставших от наездов на финансовый сектор и желающих переключить внимание общественности на Big Data – поверьте, мы, люди искусства, просекаем такие вещи сразу… Что еще сказать… Есть намек на недоброе око а-ля Толкиен. Есть отсылка к Делезу, Лакану и другим авторитетным гробам и урнам… Еще, конечно, Ведровуа.

Один из сомалийцев приподнялся над стулом, выпучил глаза, показал обезьяне язык – и получил мякишем по цилиндру.

– Я все-таки объясню, почему это название устарело, – сказал он с приятным акцентом, косясь на стол. – Когда придумали выражение «surveillance capitalism», люди были озабочены тем, что за ними следят. Но сейчас это никого не волнует. Люди с тех пор поумнели. Да, мы оставляем отпечатки пальцев в информационном пространстве. По ним о нас ги… ги-по-те-ти-чески может сделать выводы этот «Большой Другой». Но только ги-по-те-тически…

– И я объясню почему, – включился второй сомалиец, когда в него шлепнулся мякиш. – Это миф, что метадата содержит информацию о вас лично. Она содержит информацию о ментальных сквозняках, дувших сквозь вашу голову. О гиперлинках, на которые случайно упал наш взгляд. Об информационных волнах…

Он говорил по-русски заметно лучше, но обезьяна злопамятно кинула мякишем в первого брата.

– …плеснувших в ваше окошко, – подхватил тот эстафету. – Делать на ее основании выводы о людях – то же самое, что анализировать повороты флюгера, чтобы собрать информацию о доме, над которым тот крутится. Или коллекционировать сообщения об осадках, чтобы составить мнение о городе, где идут дожди. Какая-то корреляция есть. Но настолько тонкая, что нужен целый штат аналитиков…

Обезьяна подняла мякиш – но вдруг передумала и просто плюнула во второго брата.

– Ибо проблема, – бодро продолжил тот, – вовсе не в том, чтобы собрать информацию. Весь мир состоит из информации – ее значительно больше, чем мы можем переварить. Проблема заключается в том, чтобы правильно ее обработать – и, самое главное, осмыслить. Сделать из нее верный вывод. Это функция человека. Но для осмысления даже одной тысячной части существующих информационных массивов, таблиц и списков не хватит населения планеты. Наблюдение за всеми просто невозможно.

Мякиш шлепнулся в толстуху в синем бикини.

– За нами следят не люди, – произнесла та округло и певуче. – За нами следят алгоритмы. И они следят не за нами. Они следят за, э-э, – она покосилась на стол, – за осцилляцией информационных паттернов. Поэтому гораздо правильнее говорить «информационный капитализм», как делают самые продвинутые и образованные господа…

Гофрированный сделал рожу, и обезьяна немедленно кинула в него мякишем, вернув ему право говорить.

– Наблюдение без наблюдающего… Тоже хорошо звучит, говорю как художник… Можно прямо сразу делать такую выставку. Готовое название.

– А концепция уже есть? – спросила женщина в красном, когда на нее сверху упало несколько капель неясной жидкости.

Вещая Обезьяна вдруг потеряла к происходящему интерес и стала что-то выкусывать у себя в паху. Гофрированному юноше пришлось долго строить ей глазки, прежде чем она сжалилась и снова кинула в него хлебом. Мара даже засмеялась.

Это был неловкий момент, но именно из-за таких секунд все и любили «Вещую Обезьяну». Как говорил Чехов, если бы в театре давали театральные недоразумения, публики было бы больше, чем на спектаклях.

– Концепция именно такая, как мы только что обсуждали, – сказал гофрированный. – Не существует никакого «Большого Другого», подглядывающего в щелочку и строящего нам козни. У машин и программ нет субъектности. Они следят не за нами. Они следят за информацией. Поэтому «surveillance capitalism» еще бездушнее, чем принято думать – в своей бесчеловечности он редуцируется до капитализма информационного. Одна дигитальная последовательность отслеживает другую и строит на этой основе третью. А вы, мужчина, женщина и нонбай, нафиг никому не нужны. Если вы этого еще не поняли сами. В общем, выставка будет о нашем бесконечном одиночестве…

Экран дал крупный план равнодушной обезьяньей морды и погас.

Давно я не видел в убере «Вещей Обезьяны». Это была архивная запись – год назад до программы докопались защитники животных: мол, обезьяну накачивают наркотиками и бьют током, чтобы она выбирала тех, кого хотят модераторы. Потом кто-то пустил слух, что ей подает знаки сидящий среди зрителей дрессировщик. После этого зверюшку оцифровали, и передача покатилась по рейтингу вниз – ушел элемент непредсказуемости. Осталась, как говорят критиканы, только тупо продавливаемая правильная линия. А ее везде полно.

Убер остановился. Мы были у дома Мары, но она сидела у окна и глядела на улицу. Я видел ее отражение в стекле. Мои лекала говорили, что ей одиноко и страшно, и я не понимал, в чем дело. Наверно, подействовала передача.

– Я же говорю, – сказал я тихо. – Нас всех постоянно слушают. Но никого не слышат. Даже Вещую Обезьяну…

Мара подняла глаза в потолочную камеру и посмотрела на меня с каким-то странным выражением, которое не совпадало ни с одним из моих лекал.

– Не хочешь зайти?

Я издал звук сглатываемой слюны.

– Почту за честь, мое сокровище. Конечно.