Библиотека в Париже - Джанет Скеслин Чарльз

– Почему я не могу смотреть то, что мне нравится?

– Твоей матери это не понравилось бы, – ответил он.

Это был лучший способ заставить меня умолкнуть.

Когда мы вернулись домой, папа тут же отправился к Одиль.

Прислонившись к багажнику нашей машины, я слушала, как он жалуется на опасности дневных программ телевидения и чересчур снисходительных родителей Мэри Луизы. Возвышаясь над стоявшей перед ним Одиль, он достал бумажник и протянул ей несколько банкнот. Папа полагал, что деньги интересуют всех точно так же, как его самого. Но Одиль отвела его руку.

– Мне необходимо, чтобы за ней кто-нибудь присматривал, – пояснил он. – И чтобы никаких мыльных опер!

– Мне не нужна нянька! – закричала я.

На следующее утро я оказалась именно там, где мне всегда хотелось оказаться, – у Одиль, но причина, по которой это произошло, вызывала у меня негодование. Одиль прекрасно меня понимала и возилась с чем-то в садике. Во время ланча я старалась выглядеть сердитой, но сэндвичи с ветчиной и сыром, которые приготовила Одиль, сломали мою броню. Мы съели крок-месье с помощью вилок и ножей, потому что сверху их покрывали пузырящиеся слои шведского сыра. В Одиль все было элегантным, даже то, как она ела сэндвич. Во Фройде она выглядела как торчащий в сторону большой палец, но в Париже, возможно, была такой же, как все остальные пальцы. Мне отчаянно хотелось повидать ее мир. Собиралась ли она когда-нибудь вернуться туда? Возьмет ли меня с собой, если вернется?

Когда мы помыли тарелки, Одиль попросила меня научить ее готовить мой любимый десерт – хрустящее шоколадное печенье. Как ни удивительно, но она не знала даже основных моментов, вроде того что венчик следует вылизывать дочиста. В этом и крылся главный смысл выпечки.

Мама позволяла мне есть столько печенья, сколько мне хотелось, но Одиль дала только две штуки. Когда я попыталась ухватить еще, она заметила:

– Две печеньки насыщают твой желудок, остальные – твою душу. Но мы найдем другой способ утешить твое сердце. – Она протянула мне какую-то книгу. – Лучше литература, чем сладости.

Я застонала и рухнула на ее парчовую кушетку. Одиль села в кресло, которое она называла «Людовиком XV». Его резные деревянные ножки придавали креслу дорогой вид. Может быть, Одиль когда-то была богатой, и в моем возрасте ее водила гулять вокруг замка гувернантка… Я прожила рядом с Одиль вечность… ну, мою личную вечность, и почти ничего не знала о ее жизни. Я поглядывала на ящики буфета и гадала, что же в них лежит. Может, мне удастся как-нибудь заглянуть в них…

– Читай! – велела Одиль.

«Маленький принц» оказался историей о мальчике, который рисовал простые картинки. Но когда он показывал их взрослым, они ничего не понимали. Я знала, что он при этом чувствовал, никто не понимал, как я тоскую по маме. «Она была нужна Иисусу на небесах, милая», – говорили леди, как будто здесь она совершенно была мне не нужна.

Я стала читать дальше. «Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта страна слез…»

Слова погибшего летчика успокаивали меня сильнее, чем все банальные фразы знакомых. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Книга уносила меня в другой мир, в некое место, позволявшее забыть обо всем.

Одиль сказала, что «Le Petit Prince» был написан во Франции, а я читаю один из переводов. Мне хотелось прочесть оригинал, понять эту историю так, как Одиль понимала меня. Мне хотелось быть красноречивой, как маленький принц, элегантной, как Одиль. И я сказала, что хочу учить французский.

– Буду рада учить тебя! – ответила она.

Взяв тетрадь, она написала: le marriage, la rose, la bible, la table.

Когда я спросила, почему тут есть «le» и «la», она пояснила, что существительные во французском бывают или мужского, или женского рода.

– А?..

– Давай по-другому. Они или… мальчики, или девочки.

– «Стол» по-французски – девочка?

Одиль рассмеялась – очаровательно, звонко.

– Что-то вроде этого.

La table? Я представила столы, наряженные в платья. В мини-юбку из джинсовой ткани или в платье в цветочек, спадающее до земли. Это казалось глупым, но потом я вспомнила, как мама причесывалась перед своим туалетным столиком, задевая коленями его пестротканую скатерку. Идея, что стол может оказаться женщиной, приобретала смысл.

Прошло уже четыре месяца со дня смерти мамы, и я впервые не ощутила острой боли в сердце, думая о ней.

Вечерами я оставалась одна, папа запирался в своей берлоге. Сидя за письменным столом, я повторяла ежедневные уроки французского, твердя слова до тех пор, пока они не переставали казаться иностранными. Одиль подарила мне французско-английский словарь – апельсин оказался une orange, а вот лимон был un citron. Je voyage en France. Je préfére Robby. Odile est belle. Paris est magnifique^[12]. Базовые фразы, простые удовольствия, по слову зараз, каждое предложение в настоящем времени, никакой печали по прошлому, никаких тревог о le future, о будущем. Я обожала le français, мост в la France, в мир, который знали только Одиль и я, место с невероятно вкусными десертами и потайными садиками, место, где я могла бы спрятаться. Я не могла справиться с сердечной болью, слишком сильной, слишком всеобъемлющей, но могла спрягать глаголы. Я начинаю – je commence, ты заканчиваешь – tu finis. И на этом тайном языке потерь я говорила о своей матери: j’aime Maman^[13].

В первый день школьных занятий мы с Мэри Луизой зевали среди горчично-желтой кухонной утвари. Наша «домашняя комната» в школе была местом уроков домоводства, обязательных для восьмого класса. Я молилась о том, чтобы Робби оказался в нашем классе, и вздохнула с облегчением, когда он вошел в комнату.

Миссис Адамс, сверяясь со своим блокнотом, рассаживала учеников.

– Лили и Робби.

Я подтолкнула локтем Мэри Луизу, не в силах поверить своей удаче. Я даже не знала, что ему сказать. Конечно, не «Как урожай?» и не просто «Привет!». А он вроде как улыбнулся мне. И этого было достаточно.

Когда миссис Адамс протянула нам карточку с рецептом, ни Робби, ни я не шелохнулись, чтобы взять ее, так что она положила карточку на стол рядом с банками муки, сахара и соли. Мы сидели с ним бок о бок, читая инструкции, и я ощущала тепло его тела. Я отмерила ингредиенты, Робби смешал их вместе старым венчиком. Мы смазали форму маслом, а потом, как гордые родители, таращились в духовку, наблюдая, как поднимаются кексы.

Когда они стали золотисто-коричневыми, я вытащила их из плиты. Хотя они были еще горячими, Робби схватил один и откусил. Немного пожевал и заявил: