Макс Хавелаар - Эдуард Дауэс Деккер

родился не в Европе и имеет в своих жилах некоторую примесь туземной крови. Я должен, однако, добавить, что, как бы ни была резка в общественных отношениях черта, разделяющая эти две категории людей, носящих, в отличие от туземцев, общее имя голландцев, все же это разделение отнюдь не носит того варварского характера, который преобладает в отношениях между различными расами в Америке. Я не отрицаю, что в этих отношениях все же есть много несправедливого и оскорбительного для местных уроженцев — липлапов. Слово «липлап» часто звучало в моих ушах доказательством того, как далек еще не липлап, то есть белый, от подлинной культуры. Липлап только в виде исключения допускается в общество; он обычно считается, так сказать, «неполноценным человеком». Но надо заметить, что скудное образование липлапа мешает его уравнению с европейцем даже тогда, когда он, как личность, стоит выше европейца.

Само собой разумеется, что европеец, для которого искусственно созданное превосходство выгодно, с ним охотно мирится. Но иногда нелепо слышать, как люди, своим образованием и своею речью обязанные Песочной улице в Роттердаме[75], высмеивают липлапа, который по ошибке приписал чашке воды или правительству мужской род, а сыну или месяцу — средний.

Пусть липлап будет образован, хорошо воспитан, даже учен, — а такие есть, — все же, как только европеец замечает, что самый образованный липлап затрудняется различить в призношении «г» от «х», он смеется над этим человеком, смешивающим gek и hek[76].

Но чтобы не смеяться над этим, европеец должен был бы знать и то, что в арабском и малайском языках «х» и «г» выражаются одним и тем же знаком, что и в любом языке одни звуки часто переходят в другие. Но требовать подобных знаний от того, кто сделал себе карьеру на индиго, вряд ли возможно.

И все же этот европеец не желает общаться с липлапом! Я знал многих липлапов — в особенности на Молукках, — которые удивляли меня широтой своих знаний. Это навело меня на мысль, что мы, европейцы, в распоряжении которых столько возможностей, во многом значительно отстали — и не только в сравнительном смысле — от бедных париев, которым от колыбели приходится бороться с искусственным, умышленным оттеснением в сторону и с предубеждением против цвета их кожи.

Но мефроу Слотеринг была раз навсегда избавлена от ошибок в голландском языке, так как она говорила только по-малайски. Позже мы ее увидим за чаепитием вместе с Хавелааром, Тиной и маленьким Максом на галерее дома ассистент-резидента в Рангкас-Бетунге, куда наши путешественники, после долгой тряски и толчков, наконец благополучно прибыли.

Резидент, который приехал только для того, чтобы ввести в должность нового ассистент-резидента, выразил желание в тот же день вернуться в Серанг, «так... как... он...»

Хавелаар проявил готовность закончить церемонию как можно скорее.

—... очень... торопится.

Было условлено, что через полчаса все встретятся на широкой галерее дома регента. Фербрюгге, который к этому был подготовлен, еще за несколько дней распорядился, чтобы на главной площади собрались все начальники округа, патте, кливон и джакса[77], сборщики податей, несколько мантри и, наконец, все местные чиновники, обязанные присутствовать на торжестве.

Адипатти попрощался и поехал к себе домой.

Мефроу Хавелаар осмотрела свое новое жилище и осталась очень довольна, особенно большим садом; она радовалась за маленького Макса, — ему привольно будет на воздухе. Резидент и Хавелаар ушли переодеваться, ибо на предстоящую церемонию необходимо было явиться в официально предписанной одежде. Вокруг дома стояли сотни людей, частью из свиты резидента, частью же из свиты собравшихся главарей. Полицейские инспекторы озабоченно сновали взад и вперед. Одним словом, все предвещало, что на этом забытом клочке земли в западной части Явы однообразие повседневной жизни на какой-то период сменится некоторым оживлением.

Вскоре роскошная карета адипатти снова показалась на площади перед домом. Резидент и Хавелаар, сверкая золотом и серебром и спотыкаясь о шпаги, сели в нее и отправились к дому регента, где их встретила музыка гонгов, гамлангов[78] и всевозможных трещеток. Фербрюгге, также сменивший свой забрызганный грязью костюм, находился уже там. Главари пониже рангом сидели, по восточному обычаю, большим кругом, на циновках на полу, а в конце длинной галереи стоял стол, за которым заняли места резидент, адипатти, ассистент- резидент, контролер и двое-трое чиновников пониже званием и рангом.

Резидент встал и прочел приказ генерал-губернатора, согласно которому господин Макс Хавелаар назначался ассистент-резидентом округа Бантанг-Кидуль, или, иначе, южного Бантама, называемого туземцами Лебаком. Затем он взял в руки лист с текстом присяги, обязательной при вступлении в должность и согласно которой соответствующее лицо удостоверяло, что «оно никому ничего не обещало и не давало и не обещает и не даст для того, чтобы получить указанную должность, что оно будет верно служить его величеству, королю Нидерландов, и подчиняться наместнику его величества в индийских странах, что оно будет точно соблюдать изданные или имеющие быть изданными законы и постановления и будет заботиться о соблюдении таковых своими подчиненными и что оно во всем будет вести себя так, как это подобает достойному...» (в данном случае — ассистент-резиденту).

После этого, разумеется, следовало сакраментальное: «В чем да поможет мне всемогущий бог».

Хавелаар повторял за резидентом слова присяги. Собственно говоря, следовало бы считать включенным в текст присяги обет защиты туземного населения от эксплуатации и угнетения, ибо при словах клятвы о соблюдении законов и постановлений достаточно было бы вспомнить о многочисленных соответствующих предписаниях, чтобы понять, что, в сущности, особая клятва при этом совсем не нужна. Но, по-видимому, законодатели полагали, что маслом кашу не испортишь, и поэтому от ассистент-резидента требовалась еще особая присяга, в которой обязанность защищать туземцев была еще раз определенно выражена. Итак, Хавелаар вторично призвал «всемогущего бога» в свидетели того, что он «будет защищать туземное население от угнетения, несправедливости и вымогательства».

Внимательный наблюдатель подметил бы разницу между резидентом и Хавелааром в тоне и манере держаться во время этой церемонии. Оба уже не раз участвовали в подобных торжествах, и различие, о котором я говорю, состояло не в том, что тот или другой находился под более или менее сильным впечатлением от самой церемонии. Оно вытекало из совершенно противоположных свойств характера и мировоззрения. Правда, в данном случае резидент говорил несколько быстрее обычного, ведь он читал приказ и присягу, что