Обнаженные мужчины - Аманда Филипаччи

Я живу – вот что я делаю, а именно: чищу зубы, ложусь спать, просыпаюсь утром, ем, хожу на работу, занимаюсь газетными вырезками, живу. Шарлотта замечает, что со мной что-то неладно. Она высказывается, я высказываюсь, и мы оставляем эту тему.

Я живу три дня. Потом я живу четвертый день. Потом, немного поколебавшись, проживаю пятый. А потом сижу у себя на кушетке и проживаю шестой день. Затем снова сижу на кушетке и прекращаю жить. Я больше не могу чистить зубы и ложиться спать. Не могу ходить на работу и заниматься вырезками. На седьмой день звонит зуммер переговорного устройства. Наверно, это полиция.

– Кто там? – спрашиваю я в переговорное устройство.

– Это Сара.

Я впускаю ее. Когда я открываю дверь, передо мной стоит Микки-Маус. Это кошмар, наказание. Сара входит и говорит:

– Почему ты мне не позвонил? Я думала, ты позвонишь. Я ждала твоего звонка.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Как обычно.

– Что значит «как обычно»?

– Разве это не очевидно? Разве это не написано у меня на лице?

Взглянув на ее маску, я возражаю:

– Нет, это не как обычно.

– Ну, значит, так должно быть. И будет. И это у меня в мозгу. Твоя девушка дома?

– Нет.

– Где она?

– Обедает с друзьями.

– Когда она вернется?

– Через несколько часов.

– Можно мне чего-нибудь выпить?

– Чего ты хочешь?

– Выбери сам. Сделай мне сюрприз.

Я отправляюсь на кухню и начинаю соображать, какой из напитков самый несексуальный. Кофе? Нет, кофе возбуждает. Чай? Нет, в нем тоже содержится кофеин. Чай из трав? Да, это хорошо. Мята? Нет, она тоже возбуждает. «Время спать»? Да, от него становишься сонным. Но тут мне приходит в голову, что «Время спать» своим названием слишком уж похоже на фразу «Давай спать вместе». Ромашка? Да! Ничто не может быть менее сексуальным, чем средство для пищеварения.

Когда я возвращаюсь с чаем, Сара не обнажена. Хорошо. Какое облегчение! Прекрасное начало. Мое настроение слегка улучшается.

Сара гладит Мину, которая катается на спине.

– Почему твоя кошка так странно себя ведет? – спрашивает Сара.

Я ни в коем случае не хочу ей говорить, что у Мину течка, иначе это может вдохновить Сару. Я мог бы сказать, что Мину расстроена из-за того, что моя мать увидела на полу ее шарики из шерсти. Или что она катается от счастья, потому что чудесно ладит с моей любимой девушкой, которая только что ко мне переехала.

В конце концов я отвечаю:

– Ей просто жарко, вот и все.

– А почему же она так жаждет, чтобы ее гладили? Она просто как безумная.

Я отвечаю первое, что приходит мне в голову:

– Она любит, чтобы се гладили, когда ей жарко, потому что это проветривает ее шерсть.

– Что-что?

– Ну, вентилирует.

– Я бы не возражала, чтобы мою шерсть проветрили, – бормочет Сара.

Я притворяюсь, что не слышал, и мы не возвращаемся к этой теме. Мы пьем чай и беседуем о погоде. Это она заговорила о погоде, и я рад этому: нельзя придумать более чудесную тему для беседы с ней. Восхитительно нейтральную. Возможно, если мы достаточно углубимся в эту тему, то сможем говорить о погоде, пока через несколько часов не вернется Шарлотта, и я таким образом переживу этот визит. Правда, через некоторое время беседа превращается в монолог. Я рассуждаю об облаках, разных облаках, и о том, как бы мне хотелось знать названия всех видов облаков. Разглагольствую о дожде, а также о том, что не следует пить дождевую воду, потому что, хотя и кажется, что это самая чистая вода в мире, обычно это не так, особенно в городах, потому что в воду растворяются загрязнения из воздуха, пока она падает на землю. И рассказываю ей о снеге, и о том, как любил есть снег, и что, вероятно, снег также не следует есть, особенно в городах, по той же причине, по которой нельзя пить дождевую воду. И прошу:

– Будьте любезны, налейте мне, пожалуйста, стакан теплого летнего дождя. – И смеюсь.

Сара начинает как-то странно на меня поглядывать. Не знаю, как я это заметил – ведь на ней маска, – и тем не менее я это знаю. Возможно, из-за ее особого молчания. Молчание, при котором она задерживает дыхание: воздух остается у нее в легких, не поступая ни оттуда, ни туда.

Я не решаюсь спросить, почему на ней эта маска. Если мне повезет, она, быть может, забудет, что на ней маска. Или, по крайней, мере, забудет, почему надела ее – именно это имеет значение.

Наконец она спрашивает:

– У тебя хорошо прошла неделя?

– Да. Да, хорошо, – лгу я и киваю. – А у тебя? – Я сознаю, насколько опасен этот вопрос, едва успеваю задать его, и от души жалею, что вообще раскрыл рот. Потому что у нее либо была хорошая неделя, либо нет, и в обоих случаях это моя вина по причинам, о которых я не хочу ни слышать, ни знать.

– У меня была интересная неделя, – говорит Сара, – если не считать того, что я нервничала, ожидая твоего звонка. Мне нужно было написать рассказ для школы. Учительница поставила мне «отлично», но потом вызвала маму, чтобы побеседовать с ней, так как, по ее мнению, этот рассказ показывает, что у меня дома не все благополучно. Эта учительница глупа.

Я вдруг прихожу в ужас: а что, если это рассказ о маленькой девочке, которая отправляется в Диснейленд и вступает в связь с взрослым мужчиной?

– Что же такое было в твоем рассказе, из-за чего твоя учительница подумала, что у тебя дома не все благополучно?

– Сдаюсь.

– В каком смысле?

– В смысле: теряюсь в догадках.

– О! Ну тогда: о чем твой рассказ?

– Спасибо за вопрос. Цитирую название: «Неопубликованная биография покойного Шалтая-Болтая. Истинная история, стоящая за его великим падением. Его тайная склонность, его скрытая мания, его мучительное искушение, его дилемма: вылупиться или не вылупиться? Вот в чем вопрос». Конец цитаты. Тебе нравится название?

Да, но почему же учительница подумала, что у тебя дома проблемы? О чем твой рассказ?

– Спасибо за то, что снова спросил. Жил-был Шалтай-Болтай, и у него было искушение, великое желание. Он хотел, чтобы на нем сидела курица. В конце концов, это нормально, ведь он был яйцом, и вполне естественное назначение и желание яйца – чтобы на него уселся пушистый куриный зад. По соседству с ним жила большая красивая курица. Она всегда сидела, но никогда – на яйцах, и поэтому под ней было много свободного места для Шалтая. Ему ужасно хотелось подкатиться под ее мягкий зад, но он знал, что это опасно, это риск: ведь если на нем посидят, он скоро вылупится, и он больше не будет яйцом, а ему нравилось быть яйцом, и он не был уверен, понравится ли ему быть цыпленком. Тебе пока что нравится?