Обнаженные мужчины - Аманда Филипаччи

На следующий день я снова прогуливаю работу. Мне нужно побыть дома и решить, надо ли мне признаваться или нет. Это нелегкое решение. После того, как я целое утро предавался размышлениям, я сделал вывод, что, быть может, мне в конце концов и не нужно сознаваться, потому что Саре явно не причинен вред и я никогда больше не буду это делать. У меня больше нет желания. Я могу продолжать жить дальше своей жизнью.

Однако в два часа я снова ощущаю желание, и это меня пугает. Первые приступы возбуждения медленно, но неумолимо нарастают. Я чувствую себя, как Шалтай-Болтай, приближающийся к тому моменту, когда он вылупится. Внутри меня – монстр, монстр похоти, и скоро он вырвется наружу, и я с радостью приму приглашение Сары заехать к ней, чтобы проветрить ее шерсть. Я боюсь самого себя. Мне нужно заточить себя, пока я не вылупился. Я должен сейчас же себя приковать, пока я еще амбивалентен, пока я еще колеблюсь.

Я снимаю с потолка в ванной свои наручники и несу их в кухню. Приковываю левое запястье к дверце духовки и сажусь на стул. Я закидываю ключ как можно дальше, в гостиную. Мину бросается на него, думая, что это игра, и начинает гонять его, в конце концов скрываясь с ним из виду. Я буду вот так ждать, пока в пять тридцать придет домой Шарлотта и освободит меня.

Мину, которой в конце концов наскучило играть с ключом, садится на пороге кухни, созерцая меня. Она говорит:

«Надеюсь, я не вмешиваюсь не в свое дело, если спрошу, что ты делаешь».

«Клянусь, порой ты так напоминаешь мне привратника Генриетты, с этими твоими чопорными фразами», – отвечаю я.

«О'кей, – говорит она. – А если вот так: „Какого черта ты делаешь?"»

«Оставь меня в покое. Я вылупляюсь».

«Понятно. Дай мне знать, когда закончишь».

Я почти достиг той стадии, когда, не будь я прикован, без всяких колебаний отправился бы к Саре. У меня осталось совсем чуть-чуть сомнений и чувства вины. Я говорю:

«Я могу расколоться в любой момент».

«Это полезно знать», – замечает Мину.

«О боже, это действительно происходит. Я только что почувствовал первую трещину».

«Могу ли я чем-нибудь помочь?»

Я закрываю лицо руками. Я хочу Сару, в этом нет никаких сомнений, и я не испытываю чувства вины по этому поводу. Мне бы хотелось, чтобы я не был прикован. Мне не верится, что я даже думал о заключении в тюрьму за то, что спал с ней. Не так уж я и виноват. Это было не так ужасно, не так кошмарно. Давайте не будем преувеличивать. Почему я позволяю себе так мучиться? Я непременно навещу Сару сегодня вечером. Возможно, это не совсем правильно, не совсем желательно, несколько неподобающе и непохвально, но не такое уж это страшное преступление. Я глубоко вздыхаю и, подняв голову, говорю:

«О'кей, все кончено. Я вылупился».

«Вылупился? Что теперь?»

«Я хочу, чтобы ты принесла мне тот ключ».

«Понятно», – отвечает она.

«Ты попробуешь?»

«Сливки. Разумеется, жирные. Каждый день в течение месяца. В обмен на ключ».

«О'кей», – соглашаюсь я.

Мину улыбается, ложится и засыпает.

«Ты – бесполезный кусок кошатины», – сержусь я.

«Да-да, душка Джереми», – отвечает Мину во сне.

Единственное, что мне теперь остается – это ждать, когда вернется домой Шарлотта и освободит меня. Что она подумает, застав меня в таком виде? Ей нужны будут объяснения. Возможно, я скажу ей, что я в депрессии и проверяю теорию, согласно которой нужно приковать себя к известному орудию самоубийства, чтобы выйти из состояния депрессии. Вынужденное пребывание вблизи орудий самоубийства воскрешает вкус к жизни, скажу я. Духовка – классическое орудие самоубийства, пусть даже ее теперь и нельзя больше использовать в этом качестве – это не имеет значения, важен символ, важны ассоциации, которые у нас вызывают духовки. Это главным образом происходит в подсознании, ты же знаешь.