Рисовать Бога - Наталия Соколовская

Славик сидел и прислушивался к своим чувствам. Первым было почему-то чувство облегчения. «А хорошо все же, что Левушка отставку ей тогда дал», – подумал Славик. Вторым чувством было желание поскорее смотаться отсюда, даром что времени была потрачена уйма, и надежда напечатать книгу в этом известном издательстве все же еще имелась.

Славик вошел в лифт и нажал кнопку, но прежде чем медленные электронные двери закрылись, он успел услышать, как выглянувшая в коридор секретарша воскликнула: «Тут только что чел сидел! Его Нина Аркадьевна вызывает!»

На первом этаже ему встретилась бегущая с обеденного перерыва молоденькая корректорша, та, с которой и началась его издательская эпопея:

– Ой, Станислав Казимирович, здравствуйте! Получается что-то с книгой?

– Всё хорошо, Олечка, спасибо вам за хлопоты. У меня тут еще кое-какие варианты наметились. А не скажете ли вы мне, что означает слово «чел»?

– Да ничего особенного не означает. Нейтральное. Просто «человек».

…По дороге домой Славик раздумывал над нейтральным словом «чел». Он помнил, что сам по молодости употреблял слово «чувак», и что было оно скорее положительным. Левушка какого-то из своих приятелей смешно называл по телефону «чайником». Как малоприятное определение Славику запомнился «лох». Слишком умных и при этом оторванных от жизни людей не так, вроде бы, давно стали называть «ботанами». Из нынешних непропеченных телесериалов, от которых Сонечка уходила к своему окну, Славик узнал, что есть еще «лузеры» и «виннеры». В каких случаях эти слова использовались, ему было понятно. И понятно было, что для нынешнего непритязательного обихода они приспособлены гораздо лучше, чем «побежденные» и «победители», от которых так и веяло беседами Эмочкиной матери со своими невидимыми гостями. Но со словом «чел» Славик столкнулся впервые.

Короткое, оно походило на шляпку от вбитого в стену гвоздя. И что-то в нем было задевающее за живое. Что-то физиологичное. Будто человек как вид дал генетический сбой, мутировал. Славика передернуло. «Все же правильно я сделал, что ушел… Это ж просто фабрика какая-то. Завод по производству… Ну их всех… Денег Левушка пришлет, Гоша обещал дешевую типографию найти, вот сами все и сделаем, вот и хорошо…»

Начинался час пик. Народу в метро было битком. «Душно-то как… И ехать через весь город…» – голова у Славика кружилась, он расстегнул пальто и снял шапку. Кто-то уступил ему место. К нему вплотную подступали люди, но рассмотреть их было возможно только на уровне животов, и Славик закрыл глаза. Стало легче, головокружение прекратилось. Он ехал и вспоминал одну свою поездку, предновогоднюю.

Тогда, накануне Нового года, в метро было много плачущих женщин.

Тридцатого числа он возвращался из библиотеки, из нового здания на Московском проспекте. Вагон попался полупустой, и рассмотреть можно было всех. Две женщины, одна напротив него, молодая, и другая постарше, сидевшая поодаль, наискосок, – плакали. Не навзрыд, конечно, и не явно. А так, как это бывает в общественных местах, где надо «соблюдать приличия»: смаргивая набежавшие слезы движением ресниц или быстро смахивая их рукой, не меняясь в лице, изо всех сил делая вид, что ничего не происходит.

На Невском он пересел на свою ветку, и опять увидел в вагоне плачущую женщину. Отчего это было? Может, обиды, копившиеся весь год, теперь, накануне праздника, в самом неподходящем месте прорвались слезами. Или от одиночества они плакали. Кто знает.

Эпизод этот забылся, а теперь Славик вдруг представил себе на месте плачущих женщин Сонечку, и затряс головой, и замычал, как от зубной боли.

Как же он мог быть таким грубым? Ведь эти ее бесконечные «а?» оказались, в конце концов, страхом не понять что-то с первого раза и тем самым вызвать его неудовольствие.

А смех, который действовал на него так раздражающе… Ведь сказала она однажды: «Ну, как ты не понимаешь, Славочка, это же от радости… Просто у меня все внутри радуется, когда ты рядом…»

Пустой и, как казалось ему, беспричинный Сонечкин смех был реакцией ее организма на него, на его присутствие, но он почему-то не понял этого. А что он, собственно, дал ей, он, всю жизнь рядовой сотрудник планового отдела, безынициативный, как говорили о нем начальники, когда речь шла о повышении в должности. Несколько поездок в Крым да в Прибалтику, еще по молодости. Потом щитовая хибара на шести сотках в захолустном пригороде. Свое постепенное отчуждение. Машинальное совместное существование… И вот теперь все закончились одним – чувством вины перед женой. И, главное, поправить что-либо было уже поздно!

Слезы душили Славика. Кто-то протянул ему валидол. Он всхлипнул, закрыл лицо шапкой.

Наконец, объявили его остановку.

На воздухе ему стало легче. Он решил не садиться в автобус, а пройти пару кварталов пешком, продышаться. Неподалеку от дома, между припаркованными машинами краем глаза он заметил какую-то возню и остановился.

Две вороны копошились на заледеневшем асфальте. Сначала Славик решил, что они клюют и раздирают когтями какую-то ветошь. И вдруг увидел повернутую в его сторону птичью голову, и черные блестящие глаза, которые смотрели прямо в его глаза.

– Ах вы… твари!

Славик топнул ногой, замахал на ворон Левушкиной папкой. Но те продолжали клевать третью, распластанную на асфальте ворону. Может быть, это была та, – самая счастливая на свете ворона, которая прошлой весной, не принимая его в расчет, самозабвенно купалась в растаявшем сугробе.

Славик оглянулся, ища, чем бы кинуть. Подобрал пустую пачку от сигарет, бросил. Вороны разинули клювы, каркая, отгоняя его. Они ничуть не испугались и продолжили дробить раскинутые крылья.

– Гадины, гадины! Убийцы!

Так громко он не кричал ни разу, в горле у него клокотало, он, как щит, прижал к груди папку, и шагнул в пространство между двумя машинами.

Вороны, огрызаясь, неохотно взлетели, устроились на ветке ближайшего дерева и стали ждать, когда Славик уйдет.

Славик погрозил им кулаком и склонился над птицей. Одно крыло у нее было перебито полностью. Перья пропитались кровью. Ворона не двигалась и черным блестящим глазом внимательно смотрела на Славика.

– Дедушка, да вы не волнуйтесь. Подержите мой портфель.

Мальчишка лет двенадцати снял с себя шарф, осторожно сложил птице крылья, обернул ее шарфом, поднял.

– Куда ж ты ее?

– Домой отнесу. На лоджии будет жить, пока не поправится. Только сначала к ветеринару надо. У метро есть лечебница. Вы со мной сходите? А то я и портфель и ворону не донесу.

– А родители разрешат?

– Разрешат. Они добрые. Я год назад собаку привел. И ничего. А летом черепаху. На газоне нашел. У нее в панцире дырка была, до самого мяса. Может, она с балкона свалилась? Только ветеринар дорого стоит. Если постоите тут с вороной, я сгоняю за деньгами.

– У меня есть, пойдем.