Долгожители - Владимир Маканин

Поколебавшись, а колебался он долго и тупо, Игнатьев вышел из метро именно на «Кропоткинской».

– Ого, – сказала Марина, открыв дверь. – Вот это гость!

И провела его длинной кишкой коридора, где он прочувствовал поворот налево, а затем направо, мимо кухни: этих запахов он не слышал сто лет. Марина улыбалась. Она шепнула, чтобы говорил Игнатьев тише, а лучше бы и вовсе пока не говорил, потому что соседи у нее склочные. Но вела она к себе Игнатьева запросто – не озираясь. По коридору следом ползли густые и сладкие запахи коммуналки.

Комната была большая, однако зачуханная и вконец запущенная, – Марина тут и жила. Она была из тех, кто никак не может ни получить квартиру, ни выйти замуж, ни даже сделать скромный ремонт, – она была инженер-неудачница. Так она говорила о себе. Вечерами она вяло играла на фортепьяно. Соседи ее ненавидели, она их тоже. Она была из тех одиноких, кто, день ото дня запуская свое жилье и свою жизнь, смутно надеется все же на случай или на какое-то чудо и… ждет. Впрочем, могло быть, что уже не надеется. И не ждет.

Марина перехватила его взгляд:

– Как видишь, по-прежнему в хоромах…

– Вижу.

Игнатьев сел за стол, выложив локти; он покачал зачем-то головой и сказал:

– Неприятности у меня…

Он выждал паузу.

– Неприятности?

– А может быть, беда – еще не знаю.

Он рассказал. Он рассказал вкратце: у него, у Игнатьева, загуляла жена.

– Ай да Сима!

Игнатьев спросил, спокойный, – что тут смешного? – но Марина продолжала смеяться и даже вдруг хихикать. Время, по-видимому, сделало ее нервической и очень выявило ее – Марина смеялась жестко, и ясно, и без излишней боязни, кольнет собеседника такой ее смех или не кольнет:

– Ай да Симочка-Сима!..

Игнатьев переспросил:

– Что смешного?

– Как что – жил, гулял, ловчил, веселился юноша, а теперь вот бац: пришел черед пострадать.

Она смеялась.

– Н-да. Уж не подумал ли ты, что я буду тебе сочувствовать и зализывать твои раны… Бедненький. Тебе, оказывается, тоже перепадают в жизни щелчки.

Марина сделала вид, что посерьезнела и что понимает, мол, его состояние – и сочувствует. Даже вздохнула. На деле же она едва-едва сдерживала свой нервический хохот, что и было, конечно, заметно. Игнатьев поморщился. Он промолчал: он подумал, что не с тем и не туда пришел. Он помнил, как на выходе из метро идти к ней ему вовсе не хотелось, и ведь колебался.

– …Бедненький. Страдалец мой. Но ведь возможно, что в Симе возродились – назовем это так – милые женские чудачества: возможно, что ничего грубого и плотского там у них не происходит.

– Возможно.

– Мало ли как… Люди увлеклись театром, люди любят искусство (она прекрасно понимала, что травит рану), люди общаются, а ты уже бьешь тревогу.

Он усмехнулся.

– Разве я похож на паникера?

– А чего же ты ко мне прибежал?

– Я не прибежал, я пришел. Просто так пришел – поговорить не с кем.

Марина сварила кофе. Игнатьев оглядывал тем временем жалкую и одновременно нагло обнаженную комнату с ободранными обоями. В комнате не было перемен; в комнате замерло и остановилось время их суетливой юности – даже кровать железная та же, даже послевоенный пудовый будильник. Наново осваиваясь, он переводил расслабленный взгляд: тут надо было хорошенько подумать и внимательно посмотреть, прежде чем сказать, что появилось здесь новое. Игнатьев, отпивая по глотку, держал чашку на весу. А Марина, которой было уже не двадцать лет, а тридцать пять, отставила свой кофе с сторону («люблю холодный») и вновь нервически-смешливо говорила: