Дикий барин - Джон Шемякин

Я не знаю, как завтракают в других домах.

Возможно, в некоторых семействах завтрак состоит в том, что домочадцы сидят вокруг крепко сбитого стола и в тишине, под тяжкое гудение мух, глодают вареные свиные головы, впиваясь зубами в пятачки и утираясь рукавами.

А в других семействах, живущих напротив, за завтраком происходит серьезный отходняк после ночного: люди, не снимая темных очков, пьют сладкую воду и соки, закидываясь удвоенными дозами витаминов, мама отмокает в пенной ванне с размокшей сигаретой в углу рта, папаша толкует с кем-то по телефону, утрированно выговаривая имена, дети шуруют тряскими руками по полкам с энергетическими батончиками, хрустя рассыпанными по полу хлопьями.

У третьих – круассаны, гербы, классическая музыка, тусклое серебро на бордовой скатерти и скандалы грассирующим шепотом на фоне шелковых полосатых обоев.

У меня же за завтраком происходят разнообразные диспуты. Палата общин.

Есть счастливые отцы семейств, которые только появляются на пороге, а им уже жена с тещей в чепцах с лентами да с поклоном на подносе куру с шафраном, кашицу со шкварками, луковый да маковый взвар, да пряники с печатями и утренний полуштофец с анисовой водкой несут. Блинки. Пирог с вязигой. Четырехугольную кулебяку с петушиными гребешками да стерляжьими молоками с перцем. Все семейство встает с торжественностью в глазах, достойно славя отца-кормильца, кланяется в пояс, обмениваясь улыбками и держась за руки. Испивается первая чара, папаша добро хрустит огурцом, приглаживает кудри вкруг скуфеи и с добросердечием велит всем садиться и потчеваться. В клетке пытается петь несколько раскормленный чижик. Солнышко в окошко. Липовый мед на блюдечке.

А у меня не так. У меня, во-первых, водки на завтрак отчего-то не выносят, хотя я и спрашивал несколько раз: «Отчего?» А во-вторых, никто молчать за столом не научен. Ем я свою пшенную с лимонным джемом и орехами, а Георгий Джонович начинает эмоциональный рассказ про свою войну с обслуживающей коммунальной организацией. Он с недавних пор молодой квартировладелец, что наложило свой суровый отпечаток на его истовое правдоискательство, за которое я его попарывал еще в детстве.

Когда унаследованное, пахнущее торфом скопидомство и истовое правдолюбие смыкаются в юношеском сердце, обычно ничего хорошего не случается.

Вот слушаешь про акты обследования состояния кровли, а жуется совсем без аппетита. А как дошло до момента, когда электрики свет обрубили в наследниковой квартире, так и вовсе есть уже не хочется.

Тянешься к бисквитам, а нить повествования перехватывает другое родное лицо и сообщает, что скоро становиться мне опять дедом, например.

Тут главное что? Успеть откусить и потерять сознание, держа в зубах кусок ветчины. Высший пилотаж – это, конечно, продолжать жевать ветчину, унесясь в элизиум, но жевать бодро, играя бровями, издавая широкий спектр социальных звуков, как-то: «Эка!», «Эвона!», «Вона чо!», «Скока-скока?!», «Гут!», «Тю…», «Оппа!», «Всемерно!»

Потом еще кто-то начнет бубнить над салфеткой, звякая ложкой. Потом дискуссия про будущее страны. Потом еще какая-нибудь ерунда. Ладно, если кто-то обварится чаем с молоком, хоть какое-то разнообразие.

Насуешь мармеладу в карманы – и со вздохом в кабинет. Позавтракал.

В такие моменты прекрасно понимаешь Льва Толстого.