Прощай, Колумбус и пять рассказов - Филип Рот

Завершали туалет клетчатый пояс, белые носки и белые теннисные туфли. На ходу она застегнула чехол ракетки.

— Ты торопишься домой? — спросил я.

— Нет.

— Давай посидим. Здесь приятно.

— Давай.

Мы сели на травяном склоне, достаточно крутом, чтобы полулежать, не ложась, — со стороны показалось бы, что мы приготовились наблюдать какое-то небесное явление: крещение новой звезды, накачивание полунадутой луны. Разговаривая, Бренда застегивала и расстегивала молнию на чехле — она впервые выглядела нервной. Ее нервозность передалась мне, и похоже было, что мы готовы чудесно обойтись теперь без формального представления.

— Как выглядит твоя двоюродная сестра Дорис? — спросила она.

— Она темная…

— Она?..

— Нет. У нее веснушки, темные волосы, и она очень высокая.

— Где она учится?

— В Нортгемптоне[4].

На это ничего не ответила, и не знаю, насколько она поняла, что я имел в виду.

— По-моему, я ее не знаю, — сказала она чуть погодя. — Она недавно в клубе?

— Думаю, да. Они переехали в Ливингстон всего года два назад.

— А…

Новая звезда не появилась, по крайней мере в следующие пять минут.

— Когда я держал твои очки, ты меня запомнила?

— Теперь помню, — сказала она. — Ты тоже живешь в Ливингстоне?

— Нет, в Ньюарке.

— Мы жили в Ньюарке, когда я была маленькая, — сообщила она.

Я вдруг рассердился.

— Хочешь домой?

— Нет. Давай погуляем. — Бренда пнула камешек и пошла на шаг впереди меня.

— Почему ты бегаешь к сетке, только когда стемнеет? — спросил я.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ты заметил? Старушка Симп не бегает.

— А ты почему?

— Не люблю быть близко — только когда уверена, что она не перехватит.

— Почему?

— Из-за носа.

— Как это?

— За нос боюсь. Мне его чикнули.

— Что?

— Поправили мне нос.

— А что с ним было?

— Он был горбатый.

— Очень?

— Нет, — сказала она. — Я была красивая. А теперь еще красивее. Брату осенью тоже поправят.

— Хочет стать красивее?

Она не ответила и снова пошла впереди меня.

— Я не острю. Просто, зачем ему это?

— Он хочет... если только не станет преподавателем физкультуры… но он не станет, — сказала она. — Мы все похожи на отца.

— А ему поправляли?

— Почему ты ехидничаешь?

— Я не ехидничаю. Прости. — Следующий вопрос я задал из желания проявить интерес и тем восстановить корректность. Но получилось не совсем так, как я рассчитывал, — я сказал это слишком громко. — Сколько это стоит?

Бренда помолчала, но все же ответила:

— Около тысячи долларов. Если не делать у мясника.

— Дай посмотреть, стоило ли это таких денег.

Бренда повернулась; она стояла у скамьи и положила на нее ракетку.

— Если разрешу поцеловать, ты перестанешь ехидничать?

Сближение было неловким: нас разделяло шага два лишних; однако мы подчинились порыву и поцеловались. Я почувствовал ее ладонь у себя на затылке, поэтому потянул ее к себе, может быть чересчур резко, и обнял за спину. Лопатки были влажные, а под ними я ощутил слабое трепыхание, как будто что-то билось глубоко, в грудях, но сзади них, так что чувствовалось даже сквозь рубашку. Это было похоже на трепыхание крылышек, маленьких, как груди. Малость крыльев меня не беспокоила — не нужен был орел, чтобы вознести меня на эти жалкие шестьдесят метров, из-за которых летние вечера настолько прохладнее в Шорт-Хиллз, чем в Ньюарке.