Нулевой цикл - Алексей Викторович Ручий

– Да брось ты, – отвечаю я, – с чего бы?..

– Я просто так спросил. Борису вон Анька Звинцова нравится…

– Это ни для кого не секрет.

– Только неинтересно с ними. Они все еще целки. Кроме Кузьминой…

Вот это уже интересно. Не знаю, насколько можно верить словам Антона, но то, что моя возлюбленная в списке тех, кого он отнес к «целкам», почему-то обнадеживает.

– Откуда информация? – с самым равнодушным видом спрашиваю я.

– Ерема сказал. А Ерема про баб знает все.

Про Ерему он прав. Ерема – бабник и самый ушлый пацан в нашем классе. Он потерял девственность полтора года назад, и наверное, в вопросах секса его мнению можно доверять. Скорее всего, его социологические выкладки верны. От радости я опрокидываю в себя стакан пива.

Из колонок звучит композиция «Руки вверх!» с бесхитростным рефреном «Ай-яй-яй девчонка…», все устремляются к столу. Вновь разливается водка.

После тоста многие идут курить, в том числе и моя возлюбленная. Я не курю, но иду за компанию. Курящей братией оккупирован ближайший к классу мужской туалет. Здесь и парни, и девчонки. Борис достает пачку «Мальборо», угощает всех собравшихся. Тянет сигарету и мне, я не отказываюсь. Борис же дает мне прикурить.

Горло режет прогорклый табачный дым. Я пробовал курить до этого пару раз, мне не понравилось. Но быть белой вороной не хочется. Я курю, как, наверное, и многие из тут присутствующих, чтобы не быть отщепенцем. Насколько мне известно из разного рода «Энциклопедий для мальчиков» и «Психологий юношества», которые время от времени мне подсовывает мама, такое поведение, в общем-то, типично для нашего возраста.

Борис – не имя, прозвище. Образовано от фамилии Борисов, а зовут его Андрей. Правда, Андреем его никто не называет, даже родители – пару раз мне приходилось слышать, как они обращаются к нему, используя прозвище. Конечно, такое обращение показалось мне несколько странным, но это, в общем-то, их семейное дело. Борис говорит:

– Ты умный, скажи мне: когда двадцать первый век наступил – в том или в этом году?

– В следующем, – отшучиваюсь я.

– Я серьезно. Ты в конец света веришь?

– Нет, конечно.

– И я не верю. Но у меня бабка-соседка – свидетельница Иеговы2 – все уши этим концом света прожужжала. Родаков моих агитирует…

– А те?

– Верят ей, по ходу. На собрания ходить начали.

– Это антинаучно.

– Вот и я о том же. Фигню какую-то несут, блин. Какой конец света, когда мы с тобой еще жизни толком не видели, с девками нормальными не мутили? У американцев пусть этот конец случается, а у нас не надо…

– У американцев одиннадцатого сентября вон случился…

– Ну и поделом им. Нечего выпендриваться…

Кто-то начинает читать рэп, девчонки запрыгивают на унитазы и кричат припев стародавнего хита «Мальчишника»: «Секс, секс – как это мило! Секс, секс без перерыва…»

Я докуриваю сигарету до половины и иду к выходу из туалета – здесь уже не продохнуть. Открываю дверь и натыкаюсь на завуча школы – Елену Павловну. Она стоит и смотрит мимо меня в клубы табачного дыма, откуда несется звонкое девичье «Секс, секс – как это мило! Секс, секс без перерыва…»

– Добрый вечер, – говорю я, понимая всю нелепость текущей ситуации, и юркаю мимо нее. Она ничего не отвечает.

Быстрым шагом я возвращаюсь в кабинет, где остались от силы человека четыре.

– Шухер! – говорю я им. – Завуч тут!

– Мы в курсе, – отвечают мне, – заходила сюда уже…

– И что?

– Ну, бутылки мы успели убрать, так что не спалила. Но настойчиво интересовалась – по какому поводу сбор.

– Понятно. У нас ведь репетиция?

– Ага, – мы смеемся, но в этом смехе слышится общая для всех тревога.

Вскоре появляется компания из туалета в сопровождении Елены Павловны.

– Откуда ключ от класса? – спрашивает она.

– На вахте взяли. У нас же репетиция, – отвечает за всех Борис. Хмель с него как рукой сняло.

– В туалете у вас репетиция? – хмурится Елена Павловна. – А гадости, которые я там слышала, – это коронный номер для директора школы, я так понимаю?

Все неловко улыбаются. Что тут объяснять – спалились по полной. Главное теперь – минимизировать последствия этой истории.

– Туалет весь прокурили, а завтра туда младшие классы пойдут… Борисов, ты тут главный? – спрашивает Елена Павловна.

– Вроде того, – берет вину на себя Борис.

– Ладно, мы с тобой потом поговорим еще. А сейчас – все быстро убираем, и чтобы ни души в школе через десять минут не было. Я пойду пока с вахтершей пообщаюсь по поводу ключей…

– Елена Павловна, она не виновата… – геройствует Борис.

– Сама разберусь, – Елена Павловна удаляется.

Все понуро приступают к уборке класса.

Через пятнадцать минут мы идем по улице. Елена Павловна ушла. Осадок в душе остался. Последствия этой истории непредсказуемы. Но открытой угрозы пока не прозвучало, так что все надеются на лучшее. Борис бодрит:

– Не унываем! У меня же днюха, так что продолжаем праздновать и веселиться!

Днюха у Бориса была неделю назад, поэтому, по всей видимости, данный аргумент действует слабо. Впрочем, беззаботность и оптимизм молодости скоро берут верх сами собой, и через несколько минут настроение улучшается. У нас еще осталось немного водки и пиво.

Мы идем через город к реке. Быстро смеркается, зажигаются фонари. Прохожих практически не видать – осенняя ночь делает свое дело. Лишь в желтых квадратах окон копошатся смутные силуэты.

На городском пляже мы устраиваемся на единственной скамейке. Остатки водки разливаются по стаканам, произносится какой-то тост в духе «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», затем алкоголь отправляется в наши молодые и неокрепшие организмы.

Леха Радченко напевает куплет «Молодых ветров», все остальные подхватывают.

Словно поймав золотую нить наших помыслов, реальность посылает легкий вздох теплого ветра, приносящего ворох облетевшей листвы и треплющего наши волосы. С юга дуют молодые ветра…

Нашла коса на камень – про инцидент в туалете никто не вспоминает. Елена Павловна – вообще хорошая женщина, не удивлюсь, если она вообще замнет эту историю, просто поговорив с каждым наедине.

Неприятности прошлого нас больше не тревожат. Все, что заботит нас сейчас, – невесомость, прозрачность текущего момента, остановить который, застолбить, материализовать в более устойчивых формах мы не в силах. Растает молодость, пройдет любовь…

Две тысячи первый год ускользает, утекает в небытие вместе с дыханием этой осени, вместе с молодыми ветрами, которые в последний раз овевают нас своими легкими струями. Он уходит, как опьянение молодости, спадающее внезапно, бьющее в голову неожиданной трезвостью окружающей действительности. Как алкоголь, выветривающийся из наших голов на этом пляже, в этой кажущейся бесконечной ночи…

– Сколько времени? – спрашивает кто-то из девчонок, и становится понятно, что рано или поздно все подходит к концу.

У меня есть часы, но мне не хочется смотреть на них. Совсем рядом сидит моя возлюбленная, которой, возможно, я никогда не открою своего сердца, да это не особо и важно, одноклассники, сегодняшние мои спутники в лодке жизни, несущейся вниз по течению, и мне хочется остаться здесь навсегда. Жаль, что это так же невозможно, как выиграть «Клинок Армагеддона», презрев ожесточенные битвы и выбрав тихую, мирную жизнь на берегу реки. Антагонист реальности под управлением неумолимого компьютера-Времени обязательно нападет первым и разобьет тебя в пух и прах…

Я прихожу домой в одиннадцатом часу. Не так уж и поздно. Алкоголь практически весь выветрился, пока я возвращался с реки, мама ничего не замечает. Я прохожу в комнату и ложусь на кровать. Не хочется ни игр, ни музыки.

В голове и так звучит одна бесконечно навязчивая мелодия: Гордость полными вагонами, золотыми погонами, с юга дуют молодые ветра…

Околофутбол (2002)

Поколение, которого нет,

Течет словами сквозь Интернет.

2002 – две двойки по краям, два нуля посередине. Два лебедя и два кольца – что ни говори, а есть в этом числе какое-то эстетическое превосходство над другими, соседними. Может, даже магия какая-то есть. Это невооруженным глазом видно.