А под ним я голая - Евгения Доброва

Миша множит и множит меня. Как штаммы.

* * *

Сладковатый фотографический запах по всей квартире; никогда не выветривается. В ванную не зайдешь – вечно сушатся пленки. Языки, свитки, змейки – отовсюду, откуда только можно свисать, – серпантином вьются с бельевых веревок, шуршат еле слышно над головой.

Вот как тут стирать?..

Беру таз и ухожу на кухню.

* * *

Когда мы еще не были женаты, Миша спросил:

– А может, ты будешь моей музой?

– А может, ты – моей? – А потом подумала, что муз не выбирают, как и родителей.

* * *

В Мише проснулось чувство ответственности. «Я должен кормить семью», – сказал он и устроился осветителем на «Мосфильм» в ночную смену.

* * *

Мой муж – воплощенная химия и жизнь. Точнее, химия versus жизнь. Парацельс в век Интернета. Иногда просто слов нет. Мало ему своих фиксажей-реактивов – так нет, сегодня застукала его на кухне: в моей розовой чашке что-то дымилось.

– Что это?

– Это? Сплав Вуда.

– А зачем он тебе?

– Должен плавиться в кипятке.

Я заглянула в чашку. На дне лежали серебристые горошины.

– И что, плавится?

– Смотрю… Пока еще непонятно.

– А как же чашка?

– Отмоется…

* * *

Я вспомнила, где видела эти горошины. Микола, муж моей подруги Таньки Ниловой, отсыпал пригоршню в процессе разборки хозяйственного хлама, при коем мы присутствовали, в квартире, доставшейся ему после смерти отца.

* * *

Вечером позвонила папе.

– А сплав Вуда ядовитый?

– Конечно, ядовитый. – (А как же моя чашка?! Моя розовая китайская чашка!) – А зачем он тебе?

– Так просто спросила.

– Как вообще поживаешь?

– Вот, – придумываю на ходу, – ходила гулять, зашла по дороге в хозяйственный. Купила скалку и яйцерезку.

– Тебя что, муж обидел?

* * *

По «Культуре» передача про ландшафты Петергофа. Возлежим на диване как баре, любуемся причудами садовников. Камера дает крупные планы Монплезира, Марли, прудов и фонтанов, долго обозревает фигурные газоны… А наутро Миша предлагает сделать мне такую же прическу: короткая стрижечка с рельефными вензелями. Можно с разноцветными. В интимном месте. Слава телеканалу «Культура».

* * *

Кожаная подошва моей левой тапки всегда изрисована, исчеркана шариковой ручкой в духе графики Эшера: когда, сидя в кресле, болтаю по телефону, всегда для удобства подворачиваю ногу и машинально калякаю по подошве.

* * *

Покупаем зелень на рынке: три укропа по восемь рублей и китайский салат за восемнадцать.

– Сколько с нас?

– Шестьдесят.

– Сколько?

– Ой, пятьдесят два.

– Сколько-сколько?

– Сорок два…

– Будешь так шутить, бесплатно заберем, – грозится Миша.

– Ладно, ладно, вот нате вам яблочко, – бабка азербайджанка сует его в руки, возьми, мол, и с Богом проваливай.

– Не любим мы яблоки, персик дай!

* * *

Прошлой осенью Миша привез с дачи полрюкзака яблок. Одно из них было надкушено. И еще одно. Короче, несколько яблок были надкушены.

«Ки-ислые! – подумала я, – придется варенье варить».

И не ошиблась. Штрифель оказался, как говорил когда-то – правда, не про яблоки, а про мосфильмовские груши, на «Мосфильме» были неохраняемые полузаброшенные сады, – один калдырь, типчик со сломанным носом, завсегдатай массовки и душа местной компании, косым глаза вправлять!

* * *

И мы поставили сидр. А Мишиному папе сказали, что сварили варенье.

* * *

Сейчас ночь, и слышно, как на кухне свистит сидр. Такой тихий звук.

* * *

– Опять за своего Прусточка-Прустца!

Я уже в постели, с книжкой и маникюрной пилочкой в руках.

Миша ревнует.

* * *

Как медленно ползет по страницам закладка!

* * *

Но я же не могу читать быстрей, чем я читаю.

* * *

Мечтаю о том, чтобы на ночном столике лежало не девятнадцать книг, как сейчас, а одна.

* * *

– Сколько тебе говорили не ставить на ночь быструю музыку!

– Это же Бах…

– Это все равно, что засыпать под польку.

* * *

Миша, однажды в спальне: ты будешь Белоснежка, а я Семь Гномов!

– Осторожнее!! Ты меня понадкусываешь! Хотя на самом деле, когда у меня хорошее настроение, я просто душка, из меня веревки вить можно.

– Да? А потом на них вешаться?

* * *

– А давай я сошью тебе такие трусы. С длинным и узким карманчиком, как чехол для зонта.

– Не хочется от тебя засыпать!..

* * *

Даже не верится, что в наше время это возможно – жить таким безмятежием жизни…

* * *

Мама подарила мне байковую ночную рубашку, в клубничку и с длинными рукавами – как носят в детском саду, но только большую. Миша ее не любил, говорил, что она отбивает у него желание.

– Опять ты в клубничках! Это твоя мама специально…

Но рубашка была теплая, а я мерзла ночами и потому не сдавалась.

Дело кончилось тем, что мы пошли в салон дамского белья и купили мне новую ночнушку – черную, прямого и строгого кроя, с кружевными манжетами и маленьким бантиком на груди, – на что Миша изрек: «Теперь мне будет казаться, что я не в постели, а в опере». Взамен я дала слово никогда больше не надевать клубнички.

* * *

– Хочу тебе признаться в одной вещи. Знаешь, когда тебя нет, я иногда все равно сплю в клубничках.

* * *

В эту зиму мы занимались любовью мало. Допоздна работая на трех работах, я уставала, Миша это понимал и старался не приставать. Очень, очень уставала.

* * *

Звонит Миша из Питера – у него недельная выставка:

– Совсем мне без тебя не спится. Завел даже специальную маленькую подушечку, подкладываю ее под бок и думаю, что это ты.

* * *

По ночам мне снятся герои Пруста. Маленький Марсель, рыдающий над кустом розового боярышника в Комбре.