Последний окножираф - Петер Зилахи

Я — единственный венгр во всем поезде, и проводник советует мне запереться изнутри. Наши люди (полиция!) сойдут на границе. А что дальше — одному Богу известно. Сквозь мелькающие спицы деревьев я взираю на звезды и, сидя спиной по ходу поезда, напеваю себе под нос: Every time Yugo…

Из прочитанных книжек мне вспоминается, с каким трепетом, выехав поездом из Будапешта, ждали прибытия на Балканы Брэм Стокер и Троцкий.^[9] Автор романа ужасов и военный корреспондент описывают Балканы почти одинаково. Заглянув в вагон третьего класса, Троцкий открыл в нем, как ему показалось, Ноев ковчег национальностей. Эта балканская атмосфера вдохновила обоих на создание их главных шедевров — графа Дракулы и Красной Армии.

Итак, полноценный, бесскидочный пассажир, я трясусь, не в силах заснуть, в Балканском экспрессе. Когда мне не спится, я должен выпить, а выпив, должен отлить. Вагон мотает из стороны в сторону, поезд идет нарочито медленно — мы уже въехали в другое время. По коридору катается пивная бутылка. В поисках буфета я иду в направлении, которое указывает ее горлышко. В одном из купе слышна музыка, звенят струны, завывает волынка — вино, женщины, песни, — я спрашиваю, не подскажут ли, где буфет. Они трясут головами в такт музыке и посылают меня подальше на всех сербохорватских языках, вместе взятых.

Летом мы ходили под парусами по Балатону, зимой озеро замерзало и тренировки проходили в Будайской Крепости. Мы бегали вдоль крепостных стен вокруг фаллического надгробия Абдурахмана с чалмой на верхушке, которую я по неразумию принимал за земной шар. Я строил честолюбивые планы: совершить плавание вокруг света и при этом не заблевать его. Спортивные травмы вроде бы подтверждали мысль, что земля круглая, а не плоская. Ближайшая морская гавань была на карте, моя эпоха великих открытий началась на 16-й странице Атласа. Поначалу я принял Америку за Индию, но моя упорная одиссея не осталась невознагражденной. Однажды, к концу игры в города — мы играли в нее на деньги, — я обнаружил, что столицы, начинающиеся на букву «Б», расположены на прямой, которую можно провести с помощью линейки между Брюгге и Басрой от Северного моря до Персидского залива. Ось Брюссель-Бонн-Беч^[10]-Будапешт-Бухарест-Багдад говорит сама за себя, а когда я узнал, что на формирование городов оказывают влияние реки, моря и горы, то мне не показалось натяжкой включить в игру Белград, Братиславу и Берн. Берлин, конечно, находится севернее, что можно расценивать как тектонически-лингвистический сдвиг, однако после Второй мировой войны великие державы внесли нужные коррективы. Более мелкие города на «Б» вдоль линии разлома лишь подтверждали мое открытие: Бреда на бельгийской границе, Базель и альпийский Больцано, Баден-Баден в земле Баден-Вюртемберг, Байрейт и Бамберг в Баварии, исконно словацкая Бестерцебаня, она же Банска-Бистрица, моравский Брно и Бадачонь на берегу Балатона. Баня-Лука в Боснии, быть может, стоит чуть-чуть в стороне, зато трансильванский Брашов расположен точно на этой линии. Миновав Балканы, лингвистически-тектонический разлом идет по берегу Черного моря от болгарского Бургаса к Босфору, а затем к Стамбулу и Бурсе, столице древней Турции. Среди многочисленных турецких городов на букву «Б» упоминания достойны знакомо звучащие Батман и Бетлис. Добравшись до Бейрута, мы делаем короткий библейский крюк с заходом в Библос, Баальбек и Бетлехем, руины же Бабилона^[11] расположены близ Багдада. Мне стало ясно, что следует создать карту, которая бы показала, что буква «Б» в развитии цивилизации сыграла никак не меньшую роль, чем долины великих рек. От расположенной близ Багдада разрушенной башни и до Брюсселя история вращается вокруг мировой оси, связанной с буквой «Б», — начиная с неосмысленного гуканья новорожденного беби до Банска-Бистрицы. Перед моими глазами обретал очертания земной шар, не поделенный на нации и народы, и я был твердо уверен, что правильная карта и соответствующая помощь логопедов могут вернуть нас в блаженные, довавилонские времена, когда мы все говорили на одном языке. Зная, насколько часто перемещались линии на карте в одном только этом веке, я чувствовал, что следую верным путем.^[12]

Перед самым Белградом поезд окутывает туман. Если бы я не знал, что мы в долине, я решил бы, что это дурное предзнаменование. Туман настолько густой, что видно сантиметров на десять, да и то, что видно, — тоже туман, а за ним и за всем остальным туманом, как подсказывает мне чутье, — Белград. Поезд останавливается, и я выхожу на перрон.

Прибыв в чужой город, я всегда чувствую себя дома, иду так, словно знаю, куда иду, как будто бывал здесь уже сто раз, водители такси даже не обращают на меня внимания, я присматриваюсь к подробностям, разглядывая ноги, часы, уличные фонари, окурки, женские шляпки. Что-нибудь покупаю, не важно, что, и уже не выделяюсь в толпе. Сажусь на скамейку и наблюдаю — движения, цвета, пропорции. Белград. Я уверен, что уже бывал здесь.

Окножираф: «Туман — это облако, которое спустилось к самой земле. И когда мы идем в тумане, мы на самом деле идем внутри облака».

Во время вечернего коктейля я слышу выстрелы. Утром на перекрестке лежат два венка. В газете — молодые ребята в одинаковых пальто. Однажды я видел фильм о преступном мире Белграда: «Преступность, которая изменила Сербию». К тому времени, когда фильм закончили, большинство действующих лиц уже были убиты. В семидесятых годах госбезопасность выпускала крутых парней из страны. Им давали поддельные паспорта в обмен на пустяковые услуги определенного свойства, как, например, ликвидация политически неугодных лиц под видом несчастных случаев и проч. Гастарбайтеры регулярно наведывались домой, приезжали сюда тратить свои немецкие марки, французские франки и шведские кроны, а позже, в девяностых, разразилась война между бандами. Оргпреступность, жалуется в фильме местный мафиозо, не может сложиться в Белграде, потому что никто не смотрит дальше собственного носа. Они скорее перестреляют друг друга из-за какой-нибудь ерунды, но не станут ждать серьезного дела. А всего-то и нужно — чуть-чуть подождать. Взять хотя бы Боснию и Аркана.^[13]