Огненная река - О Чонхи

Это означало, что она полностью готова к выходу. Вот-вот она откроет дверь и вылетит, как ветер. И на месте, где она стояла, не останется никаких следов. Она была такая аккуратная, что с подошв её туфель не падала ни одна песчинка.

— Простите, я забыла об этом и съела сегодня слишком много мяса.

Я услышал её дрожащий оправдывающийся голос, как у священника, который нарушил пост. К такому трюку я уже привык.

— Что ты, это ты меня прости. Мы ведь не соблюдаем обычай, который запрещает есть мясо в день поминовения.

Меня вдруг охватил гнев, причина которого была мне неясна.

— Живой человек ничем не обязан умершему.

— Отец!

Я повернулся и взглянул на неё. Она стояла с опущенными руками и строго смотрела на меня.

— Иди скорее.

Я повернулся спиной и замер. Кукушка выскочила из своего домика в настенных часах, прокуковала пять раз и скрылась. Маятник часов раскачивался с широкой амплитудой, звук расходился кругами и постепенно утихал.

— Ты можешь опоздать. Иди же скорее!

Мне стало тяжело, будто в горло вонзился шип.

За спиной было слышно, как она осторожно закрывает дверь в коридор и затем как она плотно закрывает ворота. Мне показалось, что я вот-вот упаду, будто все мои силы иссякли.

Это была внезапная слабость, обычная после её ухода.

— Принеси полотенце!

От нечего делать, я закричал в сторону кухни. Но Субун громко стучала ножом по разделочной доске и даже вида не показала, что слышит меня.

Я поднял правой рукой левую, опущенную в аквариум, и вытер её подолом своей куртки. Это была тяжёлая работа. Сколько не вытирай, рука всё равно остаётся грязной. Она была настолько грязной, что мне хотелось её выбросить, поэтому я сунул её в карман куртки.

Хотя мои ноги дрожали, я всё же стоял спиной к передней и так крепко держал и крутил короткую трость, на которую опирался, что почувствовал тупую боль в кисти.

Я ощущал спиной её слабую улыбку, спрятанную в длинных щёлках её глаз, мне казалось, она ещё смотрит на меня, и не мог сдвинуться с места.

Постепенно рука, опиравшаяся на трость, онемела, будто перед судорогой.

Говорят, те, у кого нет зубов, могут жевать дёснами, но я даже представить себе не могу, как было бы тяжело без зубов. Я опёрся телом, готовым упасть, на палку и посмотрел в стекло двери гостиной.

За дверью, в саду, было свежо и морозно. Хотя на окнах лежали солнечные лучи, на стекле появилась белая изморозь. Я чуть-чуть приоткрыл дверь. Уличный воздух холодил крылья носа.

Когда я коснулся холодного стекла, на глаза навернулись слёзы. Я хотел припасть щекой к окну и заплакать, всхлипывая, как ребёнок. Я так не люблю холода! И закатов солнца. Но старость ещё страшнее. Я вытер рукавом следы слёз со щёк, взял бисквиты и сигареты, которые она, как обычно, положила на краю террасы, поставил трость и медленно, волоча одну ногу, вошёл в комнату и позвал Субун.

Я хотел, чтобы она задернула шторы, но когда увидел, как блестят в бронзовом свете её мокрые руки, вдруг испугался и закричал, чтобы она убиралась.

Но Субун на это совсем не реагировала, медленными движениями она задёргивала шторы и вышла лишь после того, как несколько раз поправила их, чтобы обе занавески точно прилегали одна к другой.

Я ждал, пока она выйдет, курил и кусал бисквиты.

Она всегда передвигается внутри ветра. С момента выхода из ворот она тут же начинает бежать, бросается к автобусу, который уже отходит и, выйдя из него, несётся по пешеходному переходу, обгоняя людей, хотя ещё остаётся время. Несмотря на то, что её ноги обуты в туфли для танцев на высоких каблуках, шаги её быстрые и весёлые. Будто она летит над головами людей, которые встречаются ей по дороге. Такая она лёгкая и невесомая.

Наконец она приходит в здание авиакомпании, где работает, и поднимается на тринадцатый этаж, там находится «Эдэн».

Борясь с нетерпением, она должна ждать лифта, который висит на десятом этаже. В большинстве офисов людям ещё рано уходить с работы, поэтому лифт не торопится вниз, а она в волнении притопывает ногой, снова по привычке смотрит на часы и много раз нажимает кнопку вызова.

Когда она уже перестаёт ждать, лифт, наконец, опускается и открывает перед ней свой скабрезный пустой рот.

Она входит в аккуратный металлический ящик, нажимает цифру «тринадцать» и прислоняет голову к стенке лифта. В глазах горят и мелькают цифры, а её при виде мелькающего табло охватывает сексуальное желание, и она хихикает от смущения. Каждый раз, когда она входит в лифт, ей представляется внутренность хорошо выпотрошенной курицы, и от этого накатывает тошнота.

На каком-то этаже лифт останавливается, и входит мужчина. Она почти автоматически выпрямляется, подходит к двери и наблюдает за ним.

Ей постоянно приходит в голову такая фантазия, что кто-то в лифте набрасывается на неё и пытается ею овладеть. А мужчина старается не смотреть в её сторону и упорно наблюдает за табличкой с цифрами на кнопках, на которой по очереди высвечиваются номера этажей.

Её глаза раскаляются от желания к незнакомцу, она их прикрывает и, собрав все свои силы, сжимает кулаки.

Она очень хорошо знает, что в ней всё время прячется вожделение, и старается держать себя в руках.

Она открывает незнакомому мужчине свою грудь и раздвигает ноги. А потом гладит его по волосам, покрытым перхотью.

Когда она думает, что действительно может протянуть к нему руки, мужчина вдруг наклоняется к ней. Она, вздрогнув от испуга, как червь, вжимается в стену лифта. Мужчина удивляется её такой неожиданной реакции:

— На какой вам этаж?

— На самый верх.

— А мне на двенадцатый. Вы не могли бы нажать кнопку?

Мужчина вежливо просит её и отодвигается.

Лишь тогда она понимает, что загораживает ему пульт.

— Ах, извините.

Она поспешно нажимает на нужную кнопку, когда лифт уже проходит одиннадцатый этаж.

Кабина останавливается, мужчина выходит, качая головой. Только тогда она замечает траурную ленту на его груди. Она опять остаётся в лифте одна, поднимается и думает, что сегодня она выпьет совсем немного или, наоборот, напьётся вдрызг, и слегка улыбается при этом.

Как-то раз, когда она вернулась с красными веками, я спросил, зачем она ходит на эту работу в «Эдэн». Это было, кажется, когда она только устроилась туда. Тогда она ответила, что просто там она может танцевать. Я никак не мог понять, что за удовольствие можно получать от танцев.

— Что за люди приходят танцевать?

— Как вам сказать, я сама никак не пойму. Они все такие одинаковые. Это какая-то заразная болезнь, которая легко передаётся. И хотя все разговоры там пустяковые, движения простые, там как-то уютно, все дружелюбные. Можно сказать, это своего рода полезная среда, питающая меня.