Последний из миннезингеров - Александр Киров

В ночном саду под гроздью зреющего манго

Максимильян танцует то, что станет танго.

Бродский «1867»

– Сигареты… Десять пачек приготовила. Хватит?

– Хватит. Да я постараюсь бросить. Два раза соскочить не смог… Сейчас, думаю получится.

…Час назад они сидели на скамеечке в парке и ели мороженое. Воинственные подростки высокомерно посматривали на него, занимающегося этим, по их мнению, не достойным мужчины делом. Она наслаждалась вишневым пломбиром, он грыз твердый рожок…

– Тушенка… Тоже десять банок.

– Больше не надо. Жрать, что ли, я сюда пришел?

– Пресная вода. Десять литров.

– Хоть залейся.

…Сутки назад они лежали в полутемной комнате, смотрели в окно и гадали, что прячется в ночном небесном рисунке облаков. И если она утверждала: «Слон!», он непременно возражал: «Тигр!». А если ему чудился самолет, она обязательно грезила кораблем…

– Хлеб… Двенадцать буханок.

– Не хлебом единым…

…Месяц назад они оказались в одной компании, и впервые увидели друг друга. Она была в малиновом костюме, настолько вызывающем, что он сказал ей об этом при всех. Она вспыхнула так, что стала ярче своего костюма. «Вот теперь хорошо!» – тут же заметил он…

– Спички!

– Да, спички обязательно. И побольше. Вдруг чего…

Второй раз подряд он ответил серьезно.

Она, почувствовав нерв, задергалась, задрожала.

…Год назад они еще не были знакомы. Он был женат, а она работала в какой-то конторе, в которой о ее существовании забыли. У него были дети, а она была свободна как ветер. Его в случае минутного опоздания на службу могли очень строго наказать, а ее отсутствия, иного двух– или даже трехдневного – просто не замечали…

– Пора уже… Думай скорее, что еще забыла глупая баба…

– Моя любимая баба.

– Твоя любимая глупая баба, – всхлипнула она.

Он обнял собеседницу.

…В прошлой жизни она была ведьмой, по крайней мере, так сочла Святая Инквизиция, и сатанинское отродье сожгли на костре во Фландрии. Он был христианским миссионером, нес Учение Христово по миру и умер от тифа двадцати семи лет от роду…

– Не плачь. Может, выкручусь. Все. Иди. Через пять минут я уже буду оч-чень занят.

– У-у-у… – по-собачьи скулила она, уткнувшись в его плечо.

Он осторожно, хоть и твердо, отстранил от себя плачущую, за руку подтащил ее к двери и вытолкнул наружу.

…В предваряющей и завершающей все пустоте они были двумя всполохами зарождающегося света, двумя составляющими будущего звука, двумя тончайшими клетками, в ощущении породившими ощущение, двумя флюидами нового аромата. Нового, потому что в пустоте все новое, все впервые, все навсегда…

С улицы раздался звук отъезжающего авто, а через минуту забухал тяжелый двигатель.

– Все, – выдохнул он, удерживая боковым зрением окно. – Поехали. Началось.