Синдром пьяного сердца - Анатолий Приставкин

– Буду… Если зайдешь… А я успею достать к бутылке селедочку…

Сейчас он лишь недоуменно осмотрелся, пожал плечами и заторопился на улицу, пояснив, что делать тут в кабинете ему, в общем, нечего. Доклады пишет дома, а когда понадобится начальству, оно найдет. Не найдет – еще лучше. Как учили в армии: не спеши выполнять приказ, будет команда «отставить».

Другое дело редакция газеты «Заполярье», куда мы с Гринером зашли. Там у него в номер стихи идут… Заказные… О технике безопасности в шахте… Поэма! Шедевр! Сто с чем-то строк… Сочинил за ночь… За полярную…

Полярную ночь Гринер хвалит. А полярный день недолюбливает. И не потому, что одеялами окна надо закрывать…

– Возвращаешься в два ночи от чужой жены, – говорит, – а все любопытные, которые не спят, смотрят в окошки и комментируют: «А вот и Гринер… Возвращается от Татьяны!»

– Итак, ее зовут Татьяной? – спрашиваю.

– Это я к примеру. А ее зовут… По-разному. – И громко на всю улицу захохотал.

У Дворца шахтеров, монументального здания с колоннами, тоже шедевр времен культа, высятся две столь же впечатляющие фигуры рабочих: один с отбойным молотком, другой с вагонеткой.

Зеки, которых прогоняли мимо на работу, ухмыляясь, приговаривали: этих-то не посадили… Пока стоят…

На фронтоне аршинными буквами стихи. Уж не Гринера ли?

Когда идет шахтер навстречу, благоговей,

Он света нового предтеча, он – Прометей!

Говорят, в сталинские годы, военные и послевоенные, тут был театр, поражавший созвездием блистательных имен заслуженных и народных артистов, которых свозили со всего ГУЛАГа по личному распоряжению генерала Доброва. Он был тут и царь и бог.

Этого генерала мне довелось наблюдать в домашней обстановке, в доме чекистов на Садово-Триумфальной. Генерал был отцом моего приятеля, к которому я захаживал домой. Выйдя на пенсию в хрущевские времена, дядя Коля здорово поддавал, а приняв норму – это было не менее пол-литра, – повествовал, весьма красочно, как со знаменитыми актрисулями осваивали они тундру, выезжая туда на американских виллисах, полученных в счет ленд-лиза, и в соответствующем сопровождении: со свитой, с музыкой и вином…

– Лучший театр в стране был… Но, правда, без зрителей… – похвалялся он. – «Зрителями» был только сам.

Теперь днями он просиживал у телевизора, а если на экране возникал образ вождя и лучшего друга чекистов, рыдал, вытирая слезы ладонью…

Запомнилось, что его генеральская шинель с золотыми погонами и голубыми лычками всегда висела на вешалке в прихожей, будто хозяин собирался по первой же боевой тревоге снова ее надеть.

Прогулка с Гринером по городу подзатянулась, хотя город невелик. Ныне в Воркуте четыре района, а если скажут, что кто-то переехал в пятый район, это – на кладбище.

С продуктами в городе, как и везде, перебои… Но в отличие от Средней России, нет базарчиков, а здешние сочинители поют частушку:

Птицеферму мы подняли,

и другая строится.

А шахтеры видят яйца,

когда в бане моются…

В редакции суета, выпуск номера, и фотокор Роман Юнитер, худощавый, с остренькой бородкой, рассказывает, как сегодня водитель рейсового автобуса забежал в магазин за хлебом, а кто-то находчивый сообразил: сел за руль да и повез сам себя домой. Он-то смылся, а пассажиры сидят, ждут…

Но это пустячки… Тут на шахту возят заключенных, а дорога-то, объединяющая все шахты, одна, в ширину машины; если застрянет кто, пробка на десяток километров… Возят заключенных в вагоне, поставленном на автомобильную платформу, называют почему-то «Марат». Так вот, «Марат» застрял на дороге, и охрана, обматеренная шоферней, открыла дверь и попросила зеков толкнуть дружно машину. Ну, они и толкнули… разбежались…

А еще новость: звонят с Рудника, где живут геологи: «Приезжайте, у нас книги жгут!» – «Какие книги?» – «Да те, что хранились в шахте!» – «Книги в шахте?» – «Ага. Тысячи… Как в Ленинке все равно…» Выяснилось, что в середине войны, когда запустили дорогу Воркута – Ленинград, ее зеки строили, пошли в блокадный замерзший город составы с углем, а обратно благодарные ленинградцы загружали вагоны книгами. Посылали целые библиотеки, то лучшее, что оставалось бесхозно в пустых домах (хозяева, большей частью интеллигенция, умерли от голода…).

Но кому было в Воркуте читать книги из профессорских библиотек, если сплошь лагеря! Прибывшие книги свозили на рудник и сваливали в тамошнюю шахту, где они благополучно долежали до наших дней. Теперь их подняли наружу, свалили в кучу, выше дома, и подожгли.

– Я на дежурный газик – и прискакал, – рассказывает Гринер, – а там полыхает, не подойти… Палочкой поковырял, пододвинул одну тлеющую книжицу к себе, а это, мать честная, прижизненное издание Пушкина… Раритет!

После редакции – клуб, где Гринер читает школьникам из старших классов свои стихи.

Мне всю жизнь везет на вагоны спальные,

Мне всю жизнь везет на дороги дальние,

Я на Север пришел не по глупому случаю,

Я пришел потому, что ужасно везучий.

Я пришел отогреть эту землю руками,

Я пришел разбудить эту землю стихами…

Это был мой первый визит за Полярный круг.

А уж замечено, кто сюда хоть раз попадет, непременно захочет вернуться. Север – болезнь такая. Магнит для эмоциональных душ, затягивает необычным стилем жизни, стихией, вольницей, непривычной для нас, москвичей.

Но известно и другое: Север много дает. Но еще больше берет…

Я зачастил сюда, пока… не влип в одну историю.

В какие-то времена познакомился со здешним молодежным театром, руководил им человек по фамилии… Ну, скажем, Лююн. Из обрусевших китайцев, некрупный, подвижный, бойкий.

Один мой приятель, невзлюбивший его с первого же взгляда, прозвал его «китайским шпионом». В ту пору отношения с Мао у нас были не лучшие.

С Лююном и его питомцами мы встречались чаще в домашних условиях, читали стихи… Пили водку. Однажды он пригласил меня в здешний ТЮЗ…

А на следующий день начались неприятности: приехал из Сыктывкара полковник из органов и устроил присутствующим допрос. Поступил к ним сигнал, что я рассказывал о Солженицыне, о Копелеве, о Викторе Некрасове… Их имена были в ту пору под строжайшим запретом…

Секретарь горкома по идеологии, некий Шишкин, суховатый, маловыразительный, в очочках, лично выдернул на допрос Гринера – я останавливался у него, – а потом и моих слушателей…

Результатом стали нервотрепка и долгие разборки и в Воркуте, и в Москве…

Растут дубы, растут дубы,

Растут дубы на благодатной почве,

Они на то посажены, дабы

Вот эту почву прочную упрочить…