Мемуары гейши - Артур Голден

Через месяц после смерти Грэнни одна из наших новых служанок подошла ко мне и сказала, что кто-то ждет меня у входа. Стоял необычно теплый для октября день, и я взмокла, отчищая старым ручным пылесосом циновки татами в комнате Тыквы, которая еще совсем недавно была комнатой Анти. Но Тыква, в отличие от Анти, любила рисовые крекеры, и татами нуждались в частой чистке. Я вытерлась влажным полотенцем и быстро спустилась вниз. Меня ждала служанка Мамехи. Я заволновалась, не понимая, зачем я ей понадобилась. Она махнула рукой, приглашая выйти к ней, и я, быстро обувшись, вышла на улицу.

— Скажи, пожалуйста, Чио, посылают ли тебя с поручениями в город? — спросила она меня.

С тех пор как я пыталась убежать, прошло очень много времени, и мне уже спокойно разрешали выходить из окейи. Совершенно не понимая, почему она меня об этом спрашивает, я все же ответила утвердительно.

— Хорошо, — сказала она. — Сделай так, чтобы тебя послали в город завтра часа в три, и давай с тобой встретимся около маленького моста через ручей Ширакава.

— Хорошо, госпожа, — сказала я. — Но могу ли я поинтересоваться зачем?

— Ты сама завтра узнаешь, — ответила она и слегка сморщила носик, как будто дразня меня.

Идти куда-то со служанкой Мамехи мне совсем не хотелось, так как я ожидала, что меня опять будут ругать за испорченное кимоно. И все же в тот же день я поговорила с Тыквой и попросила ее послать меня с поручением в город. Она насторожилась, опасаясь навлечь на себя неприятности. Но я пообещала отплатить ей чем-нибудь, и она согласилась. В три часа дня она позвала меня со двора:

— Чио-сан, не могла бы ты пойти купить мне новые струны для сямисэна и несколько журналов Кабуки.

Ей для повышения эрудиции велели читать журналы Кабуки. После этого она сказала более громко:

— Ты не возражаешь, Анти?

Дремавшая у себя в комнате Анти не ответила.

Я вышла из окейи и пошла вдоль ручья Ширакава к мосту, ведущему к кварталу Мотойоши-чо. Стояла прекрасная погода, и много мужчин и женщин прогуливались по улицам. Стоя у моста, я увидела двух иностранных туристов, осматривавших знаменитый район Джион. Мне доводилось и раньше видеть иностранцев в Киото, но эти выглядели очень необычно: с крупными носами, ярко окрашенными волосами, в длинных платьях. Один из них, показывая в мою сторону, что-то сказал на незнакомом языке, и оба они уставились на меня. Смутившись и избегая встречаться с ними взглядом, я сделала вид, будто ищу что-то на тротуаре.

Наконец пришла служанка Мамехи и, как я и опасалась, повела меня через мост к тому же дому, куда мы относили кимоно с Хацумомо и Корин. Казалось ужасно несправедливым, что эпизод давнего прошлого продолжает причинять мне неприятности.

Служанка открыла дверь, и мы поднялись по лестнице наверх, сняли туфли и вошли в квартиру.

— Чио здесь, госпожа! — закричала она.

Из соседней комнаты донесся голос Мамехи:

— Спасибо тебе, Тацуми!

Молодая женщина отвела меня в комнату, где я присела на одну из диванных подушек, стараясь сохранять спокойствие. Очень скоро ко мне подошла другая служанка и принесла чашку чаю. Оказывается, у Мамехи было две служанки. Угощение чаем было для меня неожиданным. Подобное случалось со мной только несколько лет назад, в доме у господина Танака. Я поблагодарила ее поклоном, сделала несколько глотков, чтобы не показаться невоспитанной, и какое-то время сидела неподвижно, прислушиваясь к шуму воды, доносившемуся из окна.

Апартаменты Мамехи оказались небольшими, но очень элегантными. Циновки татами приятного зеленовато-желтого цвета пахли соломой. Обычно, если вы обращали внимание, циновки татами по краю обшиты хлопчатобумажной или льняной бейкой. Здесь же края циновок были обработаны шелком с орнаментом из золотых и зеленых нитей. В алькове висел свиток, выполненный талантливой рукой. Как выяснилось, его подарил Мамехе известный каллиграф Мацудайра Койчи. Под ним, на деревянном основании алькова, стояла черная, покрытая глазурью ваза с цветущими веточками кизила. Она мне очень понравилась. Ее подарил Мамехе мастер-керамик Йошида Сакухей — живая легенда двадцатых годов.

Наконец из дальней комнаты вышла Мамеха, одетая в кремовое кимоно. Я повернулась и низко-низко поклонилась. Она подошла к столу, села на колени напротив меня, взяла приготовленную для нее чашку чаю и сказала:

— Итак, Чио… Почему ты не расскажешь мне, как тебе удалось сегодня уйти из окейи? Уверена, госпожа Нитта не любит, когда ее служанки отлучаются по своим делам среди дня.

Честно говоря, я не ожидала подобного вопроса и совершенно не представляла, как на него отвечать; с другой стороны, я понимала — промолчать будет очень невежливо. Мамеха сделала глоток, довольно ласково посмотрела на меня и в конце концов проговорила:

— Ты думаешь, я пытаюсь отругать тебя? Мне просто хочется понять, не возникнут ли у тебя неприятности из-за твоего прихода сюда.

Эти слова меня успокоили.

— Нет, госпожа, — ответила я. — Меня отправили за струнами для сямисэна и журналами Кабуки.

— Замечательно, у меня много и того, и другого, — сказала она и попросила служанку принести струны и журналы. — Когда пойдешь обратно в окейю, возьмешь их, и никому не придет в голову спросить, где ты была. А теперь расскажи мне кое-что. Когда я приходила в окейю отдать дань Грэнни, то видела там еще одну девочку, твою ровесницу.

— Это, наверное, Тыква. У нее круглое лицо? Мамеха спросила меня, почему я называю ее Тыквой, а после моего объяснения засмеялась.

— А как Хацумомо относится к Тыкве?

— Я думаю, госпожа, она обращает на нее не больше внимания, чем на листок, случайно залетевший во двор.

— Поэтическое сравнение… Листок, залетевший во двор. К тебе Хацумомо так же относится?

Я уже собралась все рассказать, но решила не спешить. Я ведь ничего не знала о Мамехе, к тому же не стоит говорить о Хацумомо плохо кому-либо за пределами окейи. Но Мамеха, казалось, прочитала мои мысли:

— Можешь не отвечать. Я прекрасно знаю, как Хацумомо к тебе относится. Как змея к своей жертве.

— Могу я узнать, кто вам об этом рассказал?

— Мне никто ничего не говорил, — ответила она. — Я знаю Хацумомо с детства. Когда мы познакомились, мне было шесть лет, а ей девять. А если на протяжении долгого периода наблюдаешь за человеком, то для тебя не будет секретом, как он себя поведет в той или иной ситуации.

— Я не понимаю, чем заслужила ее ненависть.

— Хацумомо так же легко понять, как кошку. Кошка спокойна и счастлива, пока она лежит в гордом одиночестве на солнышке. Но стоит кому-нибудь появиться рядом с ее миской… Тебе никто не рассказывал историю о том, как Хацумомо выжила молодую Хацуоки из Джиона?

— Нет.

— Ты не представляешь, до чего красива была Хацуоки, — начала Мамеха. — Я считала ее своей лучшей подругой. Они с Хацумомо были сестрами, и их учила одна гейша — великая Томихацу, к тому времени уже старая женщина. Хацумомо никогда не любила сестру, а когда они стали гейшами, отнеслась к ней как к сопернице. По Джиону поползли разные слухи, явно распространяемые Хацумомо. Например, что Хацуоки застали в очень неудобной ситуации в городском парке с полицейским. Если бы Хацумомо ходила по городу и сама рассказывала подобные истории, то никто бы в Джионе не поверил ей, все хорошо знали, как неприязненно она относится к Хацуоки. Она же, встречая кого-нибудь в подпитии, не важно кого, гейшу, служанку или даже мужчину, рассказывала историю о Хацуоки, и на следующий день протрезвевший человек не помнил, где он это услышал. Вскоре репутация бедной Хацуоки была так испорчена, что ее никто не воспринимал всерьез.