Таежный бродяга - Михаил Демин

— Где ж ты ночевала, Наташа?

— У родственников.

— Чего это вдруг?

— Ну, я была с папой. Он теперь — там… Сюда приходить не хочет.

— Из-за чего же?

— Да из-за тебя…

— Это потому, что я освободился?

— Ну разумеется.

— А кто ему сообщил об этом?

— Тот самый капитан, которому он и раньше звонил.

— Звонил — когда?

— Дней пять назад… Тебя как раз тогда не было дома.

— А ты как раз была — не так ли? И слышала все?

— Д-да.

— Значит, ты была в курсе — с самого начала?

— Ну, в какой-то мере…

— Почему ж ты меня сразу не предупредила?

— Не могла.

— Как то есть не могла?

— Ну, не могла я идти против папы! И, кроме того…

— Говори, говори, не жмись. Чего уж там! Давай начистоту!

— Я же все-таки комсомолка.

— Ах вот как!

— Ну да, милый. Ну да! Он мне напомнил о моем долге — и что я могла возразить?

— В чем же этот долг заключается? В доносительстве, в предательстве…

— Я вовсе и не думала об этом. Я просто растерялась… Прости, если можешь! Ты же ведь умный, тонкий — должен все понять…

— Но все понять, еще не значит — все простить.

— Ах, ты очень странный сегодня, холодный какой-то, чужой.

— А каким же я должен быть — интересное дело? После всего, что случилось!

— Ну, не знаю… не знаю. Все-таки наши чувства, любовь…

— Не смей произносить этого слова. Любовь! Молчала бы уж лучше.

Я сидел на диване возле раскрытого, уже уложенного чемодана. Наташа стояла рядом — покусывая губы, теребя косу. Она вбежала ко мне сразу, с улицы; плащ ее был распахнут, и я видел, как тяжко дышит ее грудь.

Я видел, как дышит ее грудь — высокая, туго обтянутая платьем, — и видел медовые, стройные, сильные ее ноги… Но видел все это неотчетливо, как бы в тумане. Переполнявший меня гнев застилал глаза горячею пеленой.

— Возвращайся к отцу! — сказал я.

И при этих словах она вздрогнула, моргнула растерянно, попятилась к дверям.

— Нам говорить больше не о чем. А его ты можешь утешить. Пусть спит спокойно. — Я усмехнулся. — Если сумеет, конечно… С Москвой у меня все кончено, — я уезжаю!

— Куда? — спросила она, глотнув воздух.

— Туда, откуда приехал… Возвращаюсь на круги своя.

— А — когда?

— Нынче вечером.

— С каким же поездом?

— С первым попавшимся… Но — не позже двенадцати.

— Билета у тебя еще нет?

— Это не проблема. Достану.

Было недолгое молчание. Потом она проговорила тихонько:

— Я провожу тебя… Можно?

— Нет, — сказал я. И резким движением захлопнул крышку чемодана.

День этот весь прошел в хлопотах, в суете. После ухода Наташи позвонила мать и пригласила меня к себе. Состоялся, так сказать, семейный обед. И там я — после долгого перерыва — встретился с отчимом. Мы с ним недолюбливали друг друга, не ладили и вообще избегали встреч… Но эта встреча прошла довольно мирно. Может быть, потому, что она была — прощальной? Он был на сей раз прост и радушен. С улыбкой подливал мне вино, шутил, придвигал блюда. Наконец он предложил мне денег, и я, после некоторого колебания, принял их. Это было кстати! Данной суммы вполне хватало на дорогу и на билет.

Дозвониться до вокзальной кассы не удалось — и мне пришлось самому туда ехать и толкаться там в гомонящей толпе… Абаканских поездов прямого следования, как выяснилось, — не было. Для того чтобы добраться до Хакасии, нужно было делать пересадку в Красноярске. Через этот город проходило несколько маршрутов. И, поразмыслив, я взял билет на Иркутский экспресс, отправляющийся из Москвы ровно в полночь.

Затем я совершил последний обход редакций. Стихи мои везде лежали без движения — пылились в тех же самых папках и ящиках, куда были уложены месяц назад. Только в одном молодежном журнале что-то вроде бы забрезжило, сдвинулось… Редактор отдела поэзии сказал мне, попыхивая трубкой:

— Ваши стихи — у членов редколлегии. Читаются.

— Ага! И когда можно будет узнать?

— Один отзыв уже имеется, — сказал редактор. — Ждем второго.

— И каков же этот отзыв?

— Средний. — Редактор вынул изо рта трубку, описал ею в воздухе замысловатую кривую. И добавил, рассмеявшись: — Во всяком случае — не резко отрицательный.

— Все теперь зависит, стало быть, от второго?

— Да. Но это не быстро делается. Загляните-ка к нам дней эдак через десять — пятнадцать.

«Старая песня, — подумал я уныло, — дней через десять — пятнадцать я уже буду вкалывать в тайге, в Саянах, толковать о поэзии с другими — с теми, кто бегает на четвереньках и машет хвостом…»

И, наскоро простившись, — ушел.

Провожать меня на вокзал пришли мать и Юра — мой двоюродный брат. На минуту отлучившись в буфет, мы выпили с ним — «по отходной». Здесь я вкратце рассказал Юре о последних моих злоключениях. И вспомнил странную фразу прокурора Никульшина. «Что она означает? — спросил я. — Как ты думаешь?» И Юра, подумав, сказал:

— В общем-то, нечто подобное я уже слышал. Сейчас действительно становится немного легче… И знаешь, почему?

— Ну?

— Потому, что Хозяин — почти уже не у дел…

— То есть как это, не у дел?

— Он болен, понимаешь? И с каждым днем ему все хуже. И в верхах, в связи с этим, царит растерянность. Там же ведь — много сложностей! Это вовсе не такой монолит, как принято считать. Старик был там — как шампур в шашлыке. А теперь шампур этот гнется, ломается… Ну и шашлычок тоже уже не прежний. Начинает сыпаться, становится зыбковат.

— Откуда ты это все знаешь?

— Мы, брат, здесь многое знаем! — сказал, сощурив глаз, Юра. — У меня есть друзья — журналисты из «Правды», из «Известий», они иногда рассказывают интересные вещи… Журналисты — народ пронырливый. Да, кстати! — спохватился он, что-то вспомнив и начав торопливо шарить в карманах. — В связи с тобой… Где-то в Сибири, на Ангаре, работает журналистом один парень. В общем, способный, недавно окончивший Литинститут. Так вот, есть к нему письмо. В письме этом речь идет о тебе! Написал его…