Палоло, или Как я путешествовал - Дмитрий Быков

По сравнению с западным стилем жизни аналогичный показатель у русского народа отличается крайней застойностью, тем болезненным постоянством, которое вот уже третий век позволяет говорить о специфически русском характере и загадочной отечественной душе.

Строго говоря, это не вполне стиль жизни, а скорее способ сведения на нет всех западных усилий по обустройству разумного общества. Поскольку всё русское априорно противопоставлено западному, то и жизнь в её европейском понимании решительно не удовлетворяет местного жителя и вызывает желание её прожигать.

То, что средний американец называет стилем своего существования, в России причудливо перерождается в очередной способ максимально себе это существование усложнить, копируя при этом моды и новации, сопровождающие быт западного человека. Создаётся впечатление, что Россия копирует западный опыт исключительно с целью продемонстрировать на себе все его крайности, опасности и издержки – то есть чтобы догнать, перегнать и, порвав грудью финишную ленточку, доказать полную бессмысленность самого забега.

Так ребёнок отбирает у взрослого спички, чтобы незамедлительно дать мастерам наглядной агитации материал для плаката «Спички детям не игрушка».

Наилучший материал для иллюстрирования этого тезиса предоставляет нам русская история последних сорока лет – то есть хроника того периода, когда воздух свободы врывался в щели железного занавеса с тем бо́льшим напором и свистом, чем мизернее были щели.

Стихийный западный бунт конца пятидесятых – против буржуазности, пошлости и благопристойности – выродился в России в протест против жизни как таковой (поскольку буржуазности в тогдашней российской действительности не было и близко). А потому ношение длинных волос и узких галстуков кричащих расцветок мгновенно превратилось в явление социального порядка. Благополучный западный юноша бежал в маргиналы, чтобы ощутить свободу и спустить свою жизнь с накатанных рельсов; но российская специфика такова, что здесь немногочисленные благополучные юноши никуда не бегут, а к последней свободе прорываются те, чья маргинальность и без того бесспорна благодаря коммунальному быту и череде беспрерывных унижений в транспорте.

Сэлинджер со своим Холденом Колфилдом оказался страшно грешен перед русскими; его герою после трёхдневного странствия в мире экзистенциальной свободы есть куда вернуться. Русским мальчикам возвращаться решительно некуда, ибо в свободу, в хиляния по Броду и слушания западных радиостанций они бежали из того мира, в котором жить-то невозможно, а уж приходить в него обратно равносильно самоубийству. Немудрено, что поколение русских хиппи, возросших на наивном западничестве шестидесятых годов, в большинстве своём кончило бомжеванием, передозировками наркотиков, заражениями крови от грязных игл или полным посталкогольным распадом и без того неустоявшейся личности. Чудный идеолог студенческих бунтов в США пятидесятых, лапушка наша Джерри Рубин, закономерно кончил обуржуазиванием и проклятиями в адрес всякой революции. Его русским последователям пути назад не было – в частности, ещё и потому, что истинно русская основательность и одноканальность заведомо исключают любой компромисс. Тут ежели менять свою жизнь – то до смерти.